Елена Колина - Питерская принцесса

Новое положение семейных дел с ней не обсуждали, приняли как данность, вежливо. Да и привычные навыки двадцатилетнего общения оказались сильнее, чем неловкость. Аня, правда, могла с невинным видом ляпнуть что-нибудь вроде «твой молодой муж» или «вы, молодожены», но Аллочка не обижалась. Напротив, как-то при этом приподнималась и, такая же мелкосуетливая, как всегда, казалась значительней. Цвела словно кактус – со всех сторон в колючках, а сверху цветок.

Только Зина продолжала упоенно злобничать. Не сын с невесткой и не внучка, а именно она одна почему-то не могла Аллочку простить. Будто Аллочка какое-то ее, Зинино, место в жизни заняла.

Аллочка – молодая супруга академика – в небрежно-торжествующей манере уволилась с должности регистратора. В доме держалась хозяйкой. Такой уверенной скромницей. Она же не какая-нибудь домоправительница или даже сожительница, чтобы на одной ноге в чужом доме стоять, а законная, между прочим, жена. Методично, по-беличьи, перебрала шкафы Берты Семеновны, раздала одежду. Щуплая, как недоедающий городской подросток, баба Сима была теперь от подмышек до щиколоток обмотана длинными «профессорскими» юбками, на которые мешками свисали сколотые булавками кофты Берты Семеновны. «Парадные», белые с золотом, чашки Аллочка перевела в повседневные, вазочки из резного, украшенного птицами буфета вытащила и, потеснив книги, пустила хрустальным потоком по полочкам, от прихожей до кухни.

Аллочка внедрялась, просовывала корешки в чужую, враждебно упирающуюся почву, обзаводилась в чужом доме своим. Комнату Берты Семеновны определила Наташе. Наташа, надо отдать ей справедливость, вела себя скромно, во внучки академика не лезла, новую свою родственность с семьей Раевских никак не подчеркивала. Она иногда ночевала на новом месте, но чаще оставалась у себя дома. На Зверинскую принесла пижаму и, кажется, все. Во всяком случае, в Бабушкиной комнате ее вещей не было, ни юбки, ни кофточки в шкафу, ни лифчика, ни колготок на стуле. Маша туда в ее отсутствие пару раз забежала, покружила по комнате, застыдилась своему шпионству и решила, что ладно уж, Наташу она простит.

Картинки Аллочка оставила на прежних местах. А вот старые, тридцатых – сороковых годов, фотографии отправились на антресоли, заметил Сергей Иванович или нет, никто не знал.

– Юра, я тут ремонтик затеяла, – схитрованила Аллочка, поймав брошенный Юрием Сергеевичем взгляд на яркие пустоты на выцветших обоях. – Вот потихоньку готовлюсь, кое-что убираю, самое ценное...

– Может быть, вы думаете, папа ангел? – поинтересовалась Маша. – А я вот не ангел, не ангел я...

Юрий Сергеевич поправил проводок слухового аппарата, сделал вид, что Машиной грубости не расслышал, и торопливо зашептал, как только Аллочка вышла из комнаты:

– Нам с тобой больно, Машенька, но Аллочку можно понять. Ей трудно жить посреди чужой жизни. И самое главное, Деда пожалей!

– А вот сейчас я ка-ак завизжу! Буду визжать, топать ногами и кататься по полу, – угрожающим басом произнесла Маша. – Дед услышит, выйдет из кабинета и спросит: «Кто тебя обидел, моя дорогая девочка?» И выгонит вас, противная Алка, вместе с вашей Наташей. Это мой Дед, моя Бабушка, мой дом и все здесь мое! Поняла, ты, страус длинношейный?!

Вот черт, здорово было бы так сказать, но... невозможно. Никак нельзя. Приходилось улыбаться. Только иногда Маша забывала светскую улыбку снять с лица, и, застывая, улыбка превращалась в вежливый собачий оскал.

Маша ревновала, обижалась, частенько принималась подсчитывать свои обидки: вчера Дед неласково с ней поздоровался, сегодня не похвалил ее новую кофту, не важно, что и раньше не замечал, все равно обидка. Кстати, о кофтах. Дед перестал предлагать ей денег. А раньше всегда говорил – возьми там, сколько тебе надо. Ты знаешь где. А теперь деньги были в Аллочкином дотошном ведении.

Родители считали, что Аллочка, в общем, ведет себя естественно и вполне даже соответственно ситуации прилично. Только вот одно они совсем не понимали, а объяснять было почему-то стыдно, – Аллочка страстно желала Машу из Дедовой жизни вытеснить. Именно Машу считала главной своей соперницей, главной опасностью на пути к полному благополучию себя – жены академика. А в Маше вдруг проснулось все, что было категорически запрещено в детстве. Хотелось визжать, кривляться, строить рожи, кататься по полу.

– Машенька, приходи к нам в гости, – приглашала Аллочка.

Повторила несколько раз, так и сказала: «ПРИХОДИ К НАМ В ГОСТИ»!!!