Елена Колина - Питерская принцесса

После сорокового дня ежевечерние сборы прекратились, Костя уехал к себе в деревню, а остальные, кто нехотя, а кто и с удовольствием, вернулись к привычной жизни. И навещали Деда поначалу пару раз в неделю, затем только в субботу, а вскоре субботы стали оставлять для поездок на дачу и собирались по пятницам. Но пятницы соблюдали свято.

Дед продолжал запираться в кабинете, к общему столу выходить не желал. Этим июльским вечером, как и прежде, все собрались под дверью его кабинета, с той лишь разницей, что сегодня и дети, и взрослые сидели в гостиной вместе. Теперь, когда все вместе собирались только раз в неделю, дети больше дорожили взрослым обществом, Маша жалась к Зине Любинской, Гарик старался держаться поближе к Юрию Сергеевичу, Боба по возможности избегал оставаться с Машей и Антоном, а Нина везде улыбалась радостно, куда ни посадят, на кухню с детьми или в гостиную со взрослыми.

И значит, не будет толка

От веры в себя да в Бога,

И значит, остались только

Иллюзии и дорога.

– Какие стихи хорошие, – восхитилась Нина. – Я стихи люблю. Хотите, прочитаю свое любимое? – Она привстала со стула, потянувшись ко всем пышненьким розовощеким лицом, и влажно заблестела глазами. – Асадов. «Они студентами были».

– К-какая т-ты убогая! – задрожал Гарик, рефлекторно сжимая кулаки. – Хоть бы п-постеснялась!

– Это хорошие стихи, очень хорошие! – Нина обиженно надула пухлые губы. – Можно даже поплакать!

Нынче ветрено, и волны с перехлестом,

Скоро вечер, все изменится в округе...

– Чувствуешь, что хорошие стихи, Ниночка? – мягко спросил он.

Нина послушно кивнула.

– Я помню, как он читал стихи, – как шаман, постепенно переходя на пение, мы как будто в транс впадали... Кто мог тогда знать, что он станет всемирно известным, может быть, еще и Нобелевку получит... – продолжал Юрий Сергеевич.

– Нобелевская премия по литературе... – мечтательно начал Гарик из-за его плеча и замолчал, окинув всех таким взглядом, что не осталось сомнений, кто точно получит. – Я получу, – все-таки не удержался он.

Всем стало неловко. Стараясь не смотреть на него, одновременно заговорили старшие Любинские и Боба. А Гарик общей минутной растерянности не заметил.

Зина, подмигивая заговорщицки, привычно скрылась в кабинете с кастрюлькой. За ней, с куском очередного «Наполеона» на блюдце, просочилась Аллочка. Через секунду раздался грохот, затем из кабинета вылетела испуганная Зина с кастрюлькой в руках, расплескивая по дороге бульон. Прозрачный, диетический бульон, специально для потерявшего жену старого академика.

– Он швырнул в меня книгой! Словарем! Толстым! – довольно оживленно сообщила она. Зина немного уже заскучала, а тут хоть какое развлечение.

Вслед за ней выдвинулся еще более похудевший Сергей Иванович – черный костюм, пустой, без никого внутри, сверху над костюмом скривившееся в гневе лицо.

– Хватит! Тут вам не богадельня! – шепотом заорал он с порога. – Ходят с котлетами! – Он брезгливо поморщился, сделав жест, будто стряхивал с себя грязь. – Я пока еще не выжил из ума! Бульон! – Он произнес «бульон» с таким отвращением, что Зина быстро понюхала кастрюльку, не стух ли.

Из-за худого плеча Сергея Ивановича высунулась Аллочка, вытянув длинную плавную шею, ловко просочилась под его рукой и шмыгнула в сторону.

«Как в „Бременских музыкантах“, – подумала Ма-ша, – сначала из дворца вылетел кот, затем пес, затем петух...»

«Приходит в себя, слава богу», – удовлетворенно подумала Аня.

Старик всегда был тиран и сумасброд, так-то и привычней. Ей смертельно надоели бдения у дверей кабинета. Ведь это Любинские с Аллочкой несли свою вахту раз в неделю, а ей приходилось бывать тут почти каждый вечер. Но ведь не бросишь же его, пока он вот так, демонстративно, сидит взаперти.

Дед стоял очень прямо, опирался на палку. Сам худой, как палка. Получалось – две палки рядом, почти параллельно.

– Я женился, – заявил Сергей Иванович. – Аллочка, детка, подойди!

Покрасневшая пятнами Аллочка, потупившись, пошевелила губами, будто пыталась что-то сказать и передумала.

Первой нашлась Аня.

– Поздравляю вас, Сергей Иванович, поздравляю тебя, Аллочка. – Она хмыкнула и развернулась к двери.