Елена Колина - Питерская принцесса

– Маша, ты растрепалась немножко, – заботливо продолжала Наташа, – давай, я тебя приглажу? – Она потянулась к Машиной голове, а Маша вдруг оскалилась и совершенно по-волчьи щелкнула зубами в сантиметре от ее руки.

Не заметить витающих под оранжевым абажуром страстей мог только полностью поглощенный собой Гарик. Он и не планировал ничего замечать, если его не интересовало. Гарик вещал, возбужденно привстав на Дедовом кресле, – обсуждал сам с собой «Мастера и Маргариту».

– Булгаков – д-детский п-писатель. Ничего он т-такого не имел в виду, никакой философии, п-про-сто с-сочинил сказку.

– Ага, а Лев Толстой тоже детский, «Машу и медведь» написал, – лениво ответила Нина.

– Д-да, – запальчиво ответил Гарик, – между п-прочим, «Анна Каренина» очень слабый роман, это д-даже Бунин отмечал...

– А когда Бунин тебе это говорил? – тоненько вступила Наташа.

У Гарика нервно дернулся кадык, и Боба мгновенно отозвался.

– Гарик, прочти свой новый рассказ, – попросил он и толкнул под столом Машу. А вышло случайно Антона.

«А неплохой Боба парень, – подумал Антон. – Жалеет этого своего придурочного гения».

– Воздух не поддается осознанию, – монотонно завел Гарик. – Вслед за воздухом человек может покинуть свое тело и отыскать свободную от всего земного непостижимую душу...

Этот вечер ничем не отличался от многих других. Чужие гости разошлись, и оставшиеся свои, как обычно, лениво переговаривались в гостиной.

– А Машку-то нашу мальчишки любят! – заявила баба Сима.

– А у детей там все как положено – классический любовный треугольник: Машка, наш Боба и этот мальчик, – отозвалась Зина.

– Аня, Боба пейс крутит, а ты, чуть что, глаз трешь, – строго попеняла Аллочка.

Аня отдернула руку, улыбнулась старательно. Ей неестественной казалась эта любовная история – в ее доме, но не с ней в центре. «Да, неужели? Любят и не меня?» Она недоуменно в ребят всматривалась, как девочка, которую с собой на елку не взяли, а она так мечтала – именно на эту елку, здесь и огни ярче, и конфеты слаще, и Снегурочка громче всех спрашивает: «Дети-дети, кто я?»

– Выгнать мальчишку, тоже мне Ромео! – незатейливо предложил Любинский с закаменевшим лицом.

«Если бы кто Гарика не полюбил, я бы убил», – подумал он. За Бобу тоже обидно. Сын все же, хоть и неудачный.

– Гарик замечательный рассказ написал... О... о чем рассказ, Володя? – Зина улыбнулась. – Я что-то не очень поняла... Гарика хвалил сам... – Она назвала имя совсем уже старого, очень популярного в прошлом писателя.

Сейчас ему было за семьдесят, и пробиться к нему со своими рассказами мечтали все пишущие мальчики Питера. А вот Гарику удалось. Берта Семеновна устроила. Причем легко. Порылась в своей записной книжке, как в волшебном сундучке, и выудила оттуда телефончик. Когда-то она учила сына подруги племянника писателя... и так далее. В общем, не очень длинная цепочка оказалась. К тому же потом обнаружилось, что мать Берты Семеновны училась с писательской матерью на Бестужевских курсах.

– У моих, м-можно с-сказать, родст-твенников есть т-такая же фотография, – солидно заявил Гарик, будучи в гостях у мэтра, и указал на мать Берты Семеновны, тоненькую, черненькую, третью в первом ряду. – А вот м-моя, можно с-сказать, родственница.

– Мэтр сказал, что можно говорить о публикации, – добавил Володя. – Берта Семеновна хотела показать еще кому-то... А теперь не знаю, придется самим...

– Знаете, как мальчик пишет? – Зина понизила голос от уважения к сыну. – Строчит-строчит, только рука бегает... А иногда сядет так, – она подперла голову рукой и устремила взгляд на шкафчик с барельефом Пушкина, – и молчит. Мучается, слово нужное ищет... иногда даже кричит. Я прибежала вчера, спрашиваю: Гаричек, что?! Слово, говорит, забыл. Знаете, какое слово – имманентный... Что это, Юра?