Елена Колина - Питерская принцесса

На роль красавицы в компании была назначена Аня. Когда маленькую Наташу называли красивой, Аня вскидывалась ревниво, поэтому с окончанием раннего Наташиного детства ее красота решительно не упоминалась. Но красавица обязана себя играть, а Наташа так искренне на эту роль не претендовала, так искренне, с невинностью почти дебильной удивлялась похвалам, что никто, даже Аллочка, и не считал Наташу красивой. И только баба Сима вечно раздражающе охала: «Ох, Наташка-то наша, ох, красавица девка!» И в ожидании поддержки простодушно скользила взглядом мимо дочки, не замечая, как злость слоями соскабливала с Аниного лица всегдашнее «гостевое» оживление. И совсем ничего не понимала, когда Аня, растягивая рот по-собачьи вежливой улыбкой, шипела в углу:

– Иди домой, мама, хватит уже!

– И чего я сделала-то? – удивлялась баба Сима, пока Юрий Сергеевич, любимый зять, не нашептал ей в уголке: «Аня хочет быть самой красивой. Не нужно Наташу при ней хвалить». Но баба Сима и тут ничего не поняла, только удивилась – виданное ли дело, девчонка-то на двадцать лет моложе, а Анька к ней задирается!

Маша была убеждена, что Наташа неправдоподобно, нечеловечески хорошая. Слишком хорошая, чтобы отдельно дружить с ней за спинами родителей. Аня, нисколько о Наташе не задумываясь, считала девочку немного себе на уме. Неискренной, возможно, даже злобноватой, и с удовольствием могла бы это при случае обсудить. Но обсуждать и осуждать Юрий Сергеевич никогда бы не позволил.

Юрий Сергеевич один ее жалел. Бедная девочка, как она замкнулась в себе после смерти отца! Может быть, только он и замечал ее постоянную обиженность. Какая жалкая, вымученная появлялась на ее лице улыбка, когда он Машу по голове гладил! Юрий Сергеевич всегда старался при ней все поровну разделить. Если дочери улыбался, то и Наташе, если кто-то хвалил Машу, он торопился Наташу похвалить. Проявить к Наташе больше внимания, чем к дочери, было никак нельзя. Она не дурочка, поняла бы, что он жалеет ее и старается, а строго поровну – в самый раз.

Он жалел девочку, очень жалел. За то, что Алеша так рано умер, за то, что Аллочка не умела с ней правильно обращаться, Наташе бедной приходилось за Аллочкину суету стыдиться. Он один понимал, что девочке не позволили вырасти истинно красивой. Ведь чего стоит красота, которая не осознается. Только он знал, что тонкая умненькая девочка вынуждена была чувствовать себя дурочкой только потому, что остальные дети в компании получились очень литературные. Все сочиняли, и Маша, и Боба, и Гарик, а ей вот Бог не дал. Среди других, менее ярких, она и была бы средней среди средних, не выделялась бы так. Понимал, что одно у нее желание – сидеть тихонечко в засаде, ожидая, когда и ее заметят, оценят. Берта Семеновна говаривала: «Все не слава богу». Вот и у девочки именно что все не слава богу... Прежде Аллочка ее мелочной опекой раздражала, а теперь, став женой академика, поспешно почти бросила.

– Чай будем пить, Наташа?

Нужно было уходить, Юрия Сергеевича ждали на кафедре, но отправить девочку нельзя, необходимо посидеть с ней хотя бы минут десять.

Наташа поставила чайник, по-Аллочкиному мелкими, но не суетливыми, а рассчитанными движениями строго геометрически, до миллиметра, расставила чашки и, поймав брошенный украдкой на часы взгляд Юрия Сергеевича, нерешительно спросила:

– Дядя Юра, вы торопитесь? Я тогда пойду. Я только... вот, пятнышко у меня. – Она показала на зеленую кляксу у корней волос. – Я хотела спросить у Маши, что это за краска была в шампуне, как ее теперь вывести. Маша мстит моей маме, как маленькая, – размеренно произнесла Наташа и вдруг скривилась.

Она не собиралась плакать. Она вообще никогда не плакала. Но сейчас... она так страстно завидовала Маше, любимой всеми настолько, что ей было все нипочем, все равно ее любили и будут любить...

Юрий Сергеевич обернулся к ней. Наташа всхлипывала, опустив голову. На тоненькой шейке вились светлые волосы, хрупкая спинка изогнулась стебельком.

– Дядя Юра, я... – Она уже захлебывалась плачем, и он наклонился, погладил ее по голове.

– Наташенька, детка, я уже Маше объяснял. Ты не суди маму строго, все люди имеют право на свою...

Наташа заговорила неожиданно страстно: