Платон Беседин - Дети декабря

Утром жена прислала список киевских салонов и магазинов, в которых Смятин мог купить необходимую мебель. Первый салон находился в другом конце Киева, на Шулявке. Смятину пришлось ехать на метро с пересадкой. Он оказался в торговом секторе, который в лучшие времена, объявленные, правда, в Украине худшими, был частью завода. Смятин поблуждал меж приземистых серых зданий, прежде чем отыскал нужный адрес. Его встретила глазастая пухлая девица. На её бейдже значилось: «Лера, sale-менеджер». Улыбаясь, она защебетала ванильно-канцелярским голоском, повела за стол. Глаза цвета бутылочного стекла оставались равнодушными. Пухлыми, как и вся она, пальцами Лера пробежалась по кнопкам калькулятора. Итоговая сумма устроила Смятина.

– А по времени?

Лера взглянула в мерцающий монитор.

– Не более недели. Комплектующие есть на складе.

Смятин вновь задумался о буковой библиотеке. Ну или хотя бы о деревянных полках. Не только в Севастополь, но и в Киев.

– Будете оформлять заказ?

– Да, пожалуй.

Лера вбила данные, распечатала бланк. Выбралась из-за стола – нижнюю часть её словно надули, – пошла оформлять у начальника отдела заказ. Смятин напрягся. Он всегда жалел некрасивых девушек.

– Простите, – вдруг повернулась Лера. Голос её звучал елейно-вкрадчиво. Опытный Смятин тут же распознал в нём беду. – Кажется, я неправильно посчитала. Это старые цены, а новые…

Смятин разочарованно выдохнул, зная, что будет дальше. Гнусное в своей предсказуемости. И в центре болючей занозой гноился доллар. Не зря с детства Смятин ненавидел его. Самодовольные зелёные лица. Оккультную пирамиду. Фарисейскую надпись «In God we trust». Но больше всего он ненавидел постоянные переживания родителей из-за перемены курса.

С возрастом стало лишь хуже. Все вокруг говорили только о деньгах, покупках, заработках и тратах. А жена раздавала указания, подсчитывая, сколько что будет стоить. Сделать ремонт на балконе. Починить газовую колонку. Купить старшей рюкзак в школу. Выбрать платья к лету. С утра до вечера – и даже ночью, с вечера до утра – Смятин слышал о том, что ему нужно приобрести. И младшая дочка, совсем козявка, спрашивала, когда он приходил за ней в садик: «А что ты мне купил?» Его дочери, привыкли, что всё можно купить. И нужно. Всё, что попадалось им на глаза.

Он так устал от вечных требований, просьб, что сам давно уже ничего не хотел. Кроме чудо-библиотеки и порою книг. Он избавился от страстей. Обрёл ложное, изувеченное смирение. Но его мысленный волк дремал, чтобы, проснувшись, лютовать зверски. И порой он просыпался. Заботы же, не щадя, выедали его изнутри. Жизнь стала полем проблем-сорняков, цеплявшихся друг за друга. Смятин запутался в них. Разучился отдыхать, жить. «Как загнанная лошадь» – это выражение, которое любил употреблять отец, описывало Смятина наиболее точно. Он состарился раньше, чем успел повзрослеть.

И в сером здании на Шулявке, уткнувшись потухшим взглядом в распечатанные бумаги, Смятин вновь ощутил себя загнанным. А Лера фальшивым голосом сообщала пересчитанные цифры, и они звучали как приговор. Приговор на продолжение поисков.

Смятин промаялся весь день. Цены скакали, будто черти, и к пяти часам он устал настолько, что рухнул на заснеженную скамейку. Холодные джинсы липли к телу, но встать, отряхнуться не было сил. Смятин полусидел-полулежал, наблюдая, как по Львовской площади, меся снег, снуют люди, набиваются в транспорт, заходят в магазины. Вывеска одного из них подсказала план на ближайшее время.

Преодолевая брезгливость от многолюдья, всякий раз испытываемую во время усталости, Смятин купил чекушку, драников и жареных шампиньонов. Вернулся на ту же скамейку. Пил, закусывал, понимал, отчего замерзают пьяные люди. В мебельном списке жены остался лишь один магазин.

Смятин спал дурно, ворочался, покрывался испариной. Несколько раз вставал, пил воду, вглядывался в пустую улицу. Дрожал от предчувствия чёрной тени. Ночными клочьями срывались проклятые слова: «Сатана, приди в мой дом! Сатана, приди в мой дом!» Шепча их, он съёживался.

Утром Смятин решил купить мебель по любой цене. В названии оставшегося салона – «Союз-мебель» – ему привиделся добрый знак. Он располагался на Петровке, рядом был книжный рынок. Смятин, пользуясь возможностью, хотел максимально исследовать его. Но, добравшись, занырнул в ближайший магазин с оптимистической вывеской «Распродажа». И увяз.

Проснулось его книжное безумие. Как раскодированный, он принялся скупать книги со стикерами «– 30 %», «– 20 %», «– 40 %». То хватал их жадно, то, наоборот, долго рассматривал, принюхиваясь и гладя. Моэм, Ким, Улицкая, Джойс, Андахази, Маккарти, Павлов, Майринк, Белов, Попов, Эллис, Ерофеев, Манро – в том, как и что он покупал, не было ни порядка, ни смысла, но сама эта хаотичность, взбалмошность покупки радовала. Доставляла. И только два слова мешали расслабиться полностью: «Мелкий бес». С ним пришла чёрная тень.