Платон Беседин - Дети декабря

Раньше после ссор они просили друг у друга прощения. Но последние месяцы, а может, и годы жена растягивала обиду на долгое, почти бесконечное время, в которое вкатывалась, поднимая пыль обид, новая ругань. Потому дома Смятины всё чаще молчали.

Пытались не замечать друг друга, разделённые колючей проволокой обвинений, на которой растрепались фотографии прошлого. Но дети, быт всё равно связывали. Приходилось общаться друг с другом. Осторожно, словно по болоту ступая. И когда это случалось, когда тишину распарывал голос, Смятин, мечтая о счастье, хотел вернуть покой, хотел вернуть прежнее, как ему казалось, счастливое, и делал навстречу шаг. Говорил что-то примирительное, нежное. И жена реже, но поступала так же.

Однако часто их порыв обрубался презрением, они готовы были отречься от всего прежнего: от рождения детей, прогулок, цветов, объятий, безделья. От всего того, что сверкало на их полотне безмятежности, но замазалось чёрным, обидчиво-безысходным. Угольным вихрем скандал врывался в дом. Они не могли говорить, не могли быть вместе. Взорванный, истерзанный Смятин забивался в свой угол. Но часто его доставали и там. Трое детей, три комнаты. Младшей недавно подарили разноцветную, похожую на огромный цветик-семицветик палатку, и она пряталась в ней вместе с куклами. Смятин хотел себе такую же. Как убежище.

Потому столь воодушевлённо он ехал в Киев. Хотел остаться там. Из-за семейных дрязг ему перестал нравиться родной Севастополь. Его улицы, по которым он ходил в школу и институт, покупал сигареты и семечки у старушек, гулял с друзьями по подворотням и пустырям. Прежний город, всхлипнув, перестал существовать.

В газете Смятин вычитал мерзковатое словцо – «жовиальный». И оно прицепилось к нему.

– Вадик, – спросил Смятин, знавший тысячи слов, у Межуева в пабе, – что значит жовиальный?

Вадик, хмыкнув, сказал:

– Жизнерадостный, бодрый, любящий жизнь. Жадно, невмоготу любящий жизнь. Как-то так. В общем, не наш случай.

Да, в Севастополе Смятину определённо не хватало жовиальности. Семьи у него не было. Его выкинули из неё. Или он сам постарался. Но, так или иначе, дома он всё больше походил на слугу. Не жил там, а думал, как бы побыстрее уйти, отыскав уважительный повод. Смятин превратился в существо, бегущее от того, что сам создал. Налепил, набросал на скорую руку. Теперь оно, спешное, терзало, истончало его.

Любая перемена раздражала, приносила несчастье. Он больше не радовался тому, как растут дети. Не испытывал удовлетворения от завершённых дел. Не наслаждался покупкой новых книг. Всё осточертело, обрыдло. По ночам он смотрел фильмы, виденные двадцать, пятнадцать, десять лет назад. Тогда они казались откровениями, ориентирами, а теперь виделись предсказуемыми, глупыми. Тем сильнее были тоска по прошлому и разочарование от настоящего.

Родной город был его последним прибежищем. На него надеялся Смятин. И выходил на севастопольские улицы, пахнувшие его прошлым. Выходил ночью, когда было меньше людей и машин. Исследовал дворы и подворотни, где когда-то пил пиво и играл в футбол. Бродил по ним, но ничего не испытывал. Многое перестало существовать. Как и его детские, школьные друзья. Хотя ещё белел тот пустырь, где они жгли «кастрики» и пекли картошку. Росло то дерево, вишни которого они превращали в истекавших соком-кровью больных. Осталось многое, но переменился сам ритм, само плетение жизни. Город стал закрытым музеем. Скоро должны были прийти новые варвары. Пригнать свои бульдозеры и бетономешалки. Затащить цемент и гипсокартон. Изменить всё до неузнаваемости. Собственно, они уже сделали это.

Смятину не хватало севастопольских пустырей. И больше всего тех, что в лунном свете серебрились полынью у моря. Теперь там росли дьявольские грибы – коттеджи. Не хватало старых гастрономов и «стекляшек». На их место приползли сверкающие жуки торговых центров. Поросли травой или домами футбольные площадки. Город не выдерживал такого количества строек, машин. Город умирал, терял душу. Превращался в очередной однотипный. И люди задыхались от запаха смерти.

Смятин ехал в Киев ещё и поэтому. Найти, обустроить убежище. И, лёжа на верхней полке купе, думал о новой жизни. Думал жадно, мучительно и тоскливо. Он устал. И короткие отлучки его, прикрываемые работой, больше не могли излечить, успокоить. Смятин хотел сбежать навсегда. С обрыва сигануть в пену будущих дней. И выплыть на новый берег.

Но, по обыкновению, смалодушничал, струсил. Или это была любовь? Странная, надрывная, утомительная, но любовь. К жене, к детям – особенно к детям! И непокупка мебели объяснялась ею? Но тогда кем оставался Смятин? В мире, ставшем пустым, но очень болезненным? В кого, во что превратился Смятин? Всё больше походивший на манекен, заброшенный сюда просто так, для мебели. В неустойчивый, зыбкий мир, где приезд в Киев стал последней надеждой.