Китлинский - Клан – моё государство 3.

– Давыдыч!- послышался голос одного из сотрудников.- Он сбросил в урну свои бумаги. Так меркую, станет сейчас блефовать, не иначе.

– Володя,- прохрипел Скоблев.- Не дайте ему наложить на себя руки. Аппаратная! Что машина? Даёт повторы по визуальному наблюдению? Вели его свои или нет?

– Не выявили. Пока чисто. Скорее всего, это обычная практика перестраховки.

– Следите за людьми возле него в оба глаза. Не дайте ему шансов нас наебать. Контактов у него было много?

– Около сорока,- ответили из аппаратной.- Тридцать шесть мы уже проверили – посторонние. Остальных чистим.

– Таксисты?- спросил Скоблев.

– Вне подозрений.

– Ребятки! Всем высшая степень внимания. Не расслабляйтесь. Если нам его удастся загнать и выявить его лежбище – нам нет цены,- сказал Давыдович в радиотелефон.

Разноголосица ответила ему, чтобы не волновался.

Ещё пять часов курьер носился по Москве кругами, перепроверялся всеми доступными способами. В одном из тупиков переоделся в нищенские шмотки, которые достал из тайника, вернулся пешим ходом к урне, достал из неё, покопавшись, бумаги, после чего опять переоделся и в восемнадцать сорок одну отъехал на электричке в Зеленоград. "Комедиант!- констатировал Скоблев, узнав от своих о переодеваниях курьера.- Пусть теперь так и проходит в нашей картотеке. Сучок, однако, ещё тот. Куда же он поехал? Может у него в Подмосковье берлога?"

Вдруг позвонил неизвестный.

– Анатолий Давыдович! С днём Победы вас. Здравствуйте.

– С кем говорю?

– Это стрелок. Имени не говорю, вы меня не знаете. Я в курсе ситуации по курьеру. Сижу на вокзале в Зеленограде.

– Вот как?!- Скоблев был озадачен.

– Ваши с ним в одной электричке. Давайте сделаем так. Он тут не станет задерживаться. Скорее всего сядет на Ленинград.

– И у нас такие подозрения.

– Вашим не надо его пасти в Зеленограде. Я его проведу отсюда в любом направлении. Если он прыгнет на Ленинградский, я с ним в одно купе устроюсь. Вопросы?

– А если он обратно поедет в Москву?

– Тогда ваш хлеб. Уговорил?

– Хорошо,- выдавил из себя Скоблев.- Только не упусти.

– Не беспокойтесь.

– Я думаю!- неопределённо ответил Скоблев. Где-то в глубине его точил червячок. Маленький и нудный. За то, что не дали сделать этого курьера до конца самим и на последнем этапе хватают лавры из их рук. В душе Скоблев понимал, что подключение стрелка полная гарантия, но в нём боролись две силы, старая и новая. Стрелок это почувствовал и успокоил Скоблева.

– Вы на меня в обиде?

– Не стану скрывать, есть,- признался Скоблев.

– Хлебушек ваш я жрать не стану. В Питере я его сдам твоим из филиала. А потом, кто из ваших теперь готов на личный контакт?

– Тонковато это для нас пока.

– Вот я его и крутну, коль случай представился. Я в Зеленограде случайно. Меня "центральная" мобилизовала. Запись я вам скину лично. Карты ваши, партия ваша.

– Уговорил, уговорил. Удачи.

– Спасибо и ещё раз вас с праздником.

– Благодарю!- Скоблев выключил радиотелефон, откинулся на спинку кресла. "Подфартило. Я и рад, и не рад. Треклятая психология не даёт мне покоя. Ну, как от неё сучки избавиться?!! Как её гадюку вытравить?!!"- Аппаратная?

– Да, шеф.

– Если курьер сядет в какой-то поезд…,- дальше договорить не дали.

– Ясно. Москва – отбой. Ленинград – резерв ожидания и приёма,- произнёс голос.

– Данные проверили?

– Чисто. Жук осторожный.

– Я на месте, вдруг фортель какой бросит.

– Хорошо, шеф.

"Чёрт возьми!!- подумал Скоблев.- Ебаный курьер. День идёт к концу, а я ещё ни одной стопки не выпил. То-то мне не уютно. Раньше с утра, помывшись и чисто выбрившись, сто коньяку пил, это тоже психология в меру разумная, день Победы всё-таки, не принято было при старой власти сто грамм в этот день по утрам не пить. Всё управление было с бровями, кроме высшего руководства, те с утра ехали в Кремль пить. Парад военный, солидность, а ныне…, тьфу – пародия,- Скоблев встал и полез в холодильник, достал бутылку водки, баночки с паштетом, стал открывать, напевая в полголоса песню "Хотят ли русские войны".- Вот так,- размышлял он,- остался я один старикан предвоенный по рождению. Все мои ребята моложе сорокапяти. Даже вспомнить не с кем детство своё военное, завод, токарный станок свой, на котором я три года точил оборонную, да и наступательную мощь в паре с Гришкой Распутиным. Гриша, где ты, друг мой?- на глаза навернулась слеза. Григорий Распутин был бессменным корешем Скоблева по тыловому трудному, голодному и совсем не детскому детству. Напарник по токарному станку, крупповскому, возле которого они спали и дневали долгих три года, разбился в июне сорок шестого, ныряя с моста в реку, что тогда было модно, врезался в дно, сломав основание черепа. Хоронили его всем городком, а Скоблев, как лучший друг нёс перед гробом на подушечке орден Трудового Красного Знамени и медаль "За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.", коими был награжден Гриша Распутин. Сам Скоблев тоже имел такие же награды, но на похороны не надел, постеснялся. Они были, не разлей вода, вместе получали эти награды, но что-то в душе сказало Скоблеву тогда, что похороны не место для показа своего героического трудового подвига.- Куда ж ты исчез из этого мира?- Скоблев налил водку себе в стопку и бросил открывать банки.- За тебя, Гриша!- выпил, смахнул слезы.- Вот такая память дырявая,- вдруг вспомнил он.- На девятое мая 1943 года мы дали с Гришей суточный рекорд без единой бракушки и сам директор, Иван Степанович Седых, Седой, как его за глаза все называли, объявил нам благодарность и лично вручил банку, шестисотграммовую банку американской тушенки. Бог ты мой!! Что же это получается? Прошло ровно полвека,- он снова налил.- За дату и за всех нас. И тех, что на фронте, и тех, что в тылу,- выпил.- Сукин я сын! На могиле друга был в последний раз в 1953. Сорок лет назад. Поеду в июне обязательно. Найду ли могилу?- задумался он.- Найду! Ноги и память приведут".