Эдуард Русаков - Майский сон о счастье

Случайно…

Надо же, какая случайность!

Он ведь сам попросил…

Ну, конечно – он сам. И ты умыл руки, верный и любящий друг. Ты избавился от неудобного человека, который своей пьяной болтовней мешал твоему бизнесу…

Да! Да! Именно так! Пьяной болтовней! Мешал! Я слишком долго его терпел!

Твоя жена Нина тоже слишком долго тебя терпела… но, похоже, ее терпение тоже лопнуло.

При чем тут моя жена? Это надо еще доказать, что она хотела моей смерти! Со мной ей было хорошо! Она была счастлива со мной! Уж я-то знаю!

Уж ты-то знаешь… Откуда тебе знать, лунатик? Разве ты можешь дать счастье женщине? Вспомни Анну – разве не ты сделал ее несчастной?

Ну-у, когда это было… Зачем ворошить прошлое? Ты еще детский сад вспомни…

Можно и детский сад. Помнишь, как ты украл на детсадовской кухне маленькие гирьки от весов? Они тебе так понравились, что ты не мог удержаться от искушения… И ведь никому потом не признался! А помнишь, как ты любил отрывать мухам крылышки и бросать их, бескрылых, на раскаленную электроплитку? А помнишь?..

Да ладно, хватит. Вспомни еще, как я кусал грудь своей мамы, когда она меня кормила, младенца…

А что – неужели кусал?

Это я пошутил. Как я могу такое помнить?

Ловко же ты уклонился от разговора про Анну…

При чем тут Анна?

Ну как же… Самый великий твой подвиг, Митя. За одно это тебя можно было бы еще двадцать лет назад живьем закопать в землю… За одно это!

…Господи, прости меня. Я все помню, конечно. До мельчайших деталей – все помню… Зачем ты меня разбудил, Господи?

Разве можно такое забыть?

…После окончания мединститута Аня Черных вместе с мужем Альбертом, Аликом, тоже молодым врачом-психиатром, приехала по распределению (тогда еще выпускников по советскому обычаю распределяли) – в глухую таежную деревушку Сосновку, за тридевять земель от родного Кырска, в краевую психбольницу.

Первые дни тосковала ужасно, бродила как неприкаянная по деревенским – то пыльным, то грязным – улочкам, а на работе изнемогала, задыхаясь от больничного зловония и содрогаясь от криков сумасшедших. Но постепенно привыкла, принюхалась, притерпелась. Поселили их с мужем в отдельной квартирке, в одноэтажном деревянном доме со своим крыльцом, с водопроводом и туалетом, даже ванная комната имелась, правда, отопление печное, но дров было в избытке, а печь растопить всегда можно поручить какому-нибудь психу из «тихих» – они сами напрашивались на любую работу, лишь бы вырваться хоть ненадолго из больничных стен. При доме был огород, значит, своя картошка и прочее. Короче, жить можно.

Но ей-то хотелось не просто жить – а быть счастливой.

С мужем не ссорились, жили дружно. Правда, ребеночка, о котором оба мечтали, все как-то не получалось, но они не теряли надежды. Вечера проводили у телевизора, ходили в гости к соседям-коллегам, таким же врачам, обсуждали больничные и деревенские сплетни и новости.

Больница была большая, похожая на концлагерь, тринадцать бараков на тысячу с лишним коек, огороженные высоким забором с колючей проволокой и прожекторами по четырем углам. Лечились там в основном неизлечимые хроники-инвалиды («психохроники»), изредка поступали и острые психи, и белогорячечные алкаши, и солдаты на военно-психиатрическую экспертизу. Врачей не хватало, поэтому работать приходилось на полторы, а в отпускной период и на две ставки. Тратить деньги было особенно не на что – и они с Аликом решили, что будут копить на машину, на «жигули». Вот и цель появилась в семейной жизни.

Так прошла первая зима, а весной Алику выделили от крайздрава путевку на двухмесячные курсы специализации в тогда еще Ленинград – и Аня осталась одна. На работе, в больнице, она не чувствовала себя одинокой, а вот дома, по вечерам, очень, конечно, скучала. Ей казалось, что она тоскует по мужу, и отчасти это было именно так.

Однажды, во время дежурства, ее вызвали в приемное отделение – принимать нового больного.

Аня вошла в кабинет – и поморщилась от острого запаха сапожной ваксы. Так и есть: привезли солдата на экспертизу. В сопровождении офицера и сержанта. Сам испытуемый сидел на стуле, посреди кабинета, со связанными за спиной руками, а сопровождающие стояли рядышком, словно два конвоира. Да еще пара больничных санитаров топталась у двери, наготове.

Аня села за стол, надела очки – и сразу ее добродушное молодое лицо стало строгим и официальным.

– Вы зачем ему руки скрутили? – спросила она усатого лейтенанта.