Эдуард Русаков - Майский сон о счастье

Денис умолк, горестно опустил голову. Потом посмотрел на присутствующих:

– Есть еще желающие что-то сказать?

– Достаточно… —

Хватит…

– Ты уже все сказал…

– Мог бы и покороче, – буркнула ему в спину Нина.

– Что? – встрепенулся Денис.

– Ничего, проехали. Болтать надо меньше.

– Так ведь я же!.. – бормотнул Денис, но Нина его перебила:

– Да ладно, не бери в голову. Закругляться пора.

Денис разволновался, вспотел, достал платок и вытер свое одутловатое лицо.

– Что ж, друзья, – сказал он, – будем прощаться с покойным…

Потом гроб закрыли, завинтили дубовую крышку – и опустили Дмитрия Воропаева в чрево земли. Денис наклонился, взял горсть сырой глины, бросил сверху. За ним последовали другие. Потом хмельные работяги быстренько закопали могилу, подровняли холм, установили временный дубовый крест, прислонили к нему большую фотографию усопшего. Через минуту могила была густо покрыта венками и живыми цветами. А еще минут через пять печальная церемония завершилась – и кортеж из автобусов, мерседесов и бумеров плавно отправился на поминки.

Только одна женщина, которая до этого незамеченной стояла чуть в отдалении, подошла ближе к могиле. Она не имела отношения к центру «Возрождение», не являлась и родственницей покойного. Но ею двигало не праздное любопытство – Дмитрий Воропаев был ей хорошо знаком.

Невысокая, хрупкая, худощавая, лет сорока, она казалась человеком не от мира сего. На ее бледном скуластом лице блуждала слабая отрешенная улыбка, а ее светло-серые глаза освещали это лицо неярким живым светом. Одета она была в старомодное блеклое синее платье ниже колен и в черный жакет-безрукавку ручной вязки, обута в разношенные голубые кросовки и белые носки. Ее можно было бы принять за бомжиху, если бы не чистая, хоть и заштопанная одежда и чистые, только что вымытые волосы, которые вздымались над ее головой каштановым пухом, светящимся на фоне закатного солнца.

– Вот и встретились, Митя, – сказала она, обращаясь к мужчине на фотографии, искоса перехваченной черной лентой. – Вот и встретились… А ведь двадцать лет прошло!

Она положила возле фотографии букетик простых полевых ромашек, потом повернулась и пошла к себе – в дальний угол кладбища, где в стороне от центральной аллеи, совсем на отшибе, возле старой кладбищенской стены, стоял неприметный вагончик. В таких вагончиках на стройках работяги обычно устраивают перекуры, прорабы проводят летучки, планерки и прочие толковища, на которых густой мат перемешан с табачным дымом. Точно в таком же вагончике жила эта странная женщина. И не просто жила. Это был ее, так сказать, офис, ее резиденция, навещали которую, правда, очень мало кто и очень редко.

На наружной стене вагончика, возле двери, висела голубая табличка с аккуратной надписью, выведенной хозяйкой собственноручно белой масляной краской:

Анна Ивановна Черных – это она. Хозяйка кладбищенского музея.

Достала из кармана жакета ключ, отперла висячий замок, переступила порог своего жилища. Другого дома у нее не было. У нее не было никого и ничего. Включила свет. Огляделась. В красном углу под иконой Спасителя чуть теплилась лампада. На маленьких окнах (всего – три окна) были задернуты ветхие, но чистые тюлевые занавески. В дальнем углу, за шкафчиком, стоял топчан, застланный одеялом. В правом углу стояла тумбочка с электроплиткой, рядом с ней висела полка с посудой. Возле одного из окон стоял маленький (детский, наверное) письменный стол, на котором лежали диктофон и стопка бумаги, стоял деревянный стакан с карандашами и шариковыми ручками. Компьютера у нее, конечно же, не было. Да и зачем? Зато были книги на стеллаже, и книг было довольно много. Не только духовного содержания, между прочим, но и стихи, и классика, и всякие словари и справочники.

Несмотря на бедность обстановки, в вагончике было чисто и прибрано.

А еще на стенах висели картины – три пейзажа (деревенская улица, таежная просека, горная речка) и один женский портрет. На портрете была изображена хозяйка вагончика – молодая, скуластенькая, светлоглазая, радостно улыбающаяся, в розовом сарафане, с веткой сирени в руке. За двадцать лет она, конечно же, изменилась, но не очень. Это свойство худеньких женщин – оставаться легко узнаваемыми даже спустя много лет. А еще это свойство женщин верных и преданных, не изменяющих своему слову и своему чувству. Они не меняются внешне, потому что не изменяют.