Эдуард Русаков - Майский сон о счастье

Но ведь я не обманывал, я же им говорил, я предупреждал, что пока, на данном этапе развития науки еще нет возможности разморозить человека, чтобы он по-настоящему ожил, но скоро, очень скоро это будет возможно…

Ты наживался на доверии людей, на их жажде жизни… твой центр «Возрождение» расцвел на людском горе и отчаянии…

Нет, постой. Зачем делать из меня монстра? Разве я создал эти правила игры? Я лишь пытался приспособиться к жизни, ведь не подыхать же с голоду? Слава непризнанного художника меня не прельщала… А клянчить копейки у спонсоров, побираться в управлении культуры – мне надоело! Унизительно и противно – доказывать сытым чиновникам, что ты художник… Как это у Хармса? Художник говорит: «Я художник». А ему в ответ: «А по-моему, ты говно»… Надоело чувствовать себя говном! Насильно мил не будешь. Не хотят меня ценить как художника – и ладно. Стану бизнесменом. Буду пудрить мозги богатеньким старикам и старухам, обещая им сладкий сон в ледяном термосе и грядущее пробуждение… Что же тут плохого?

Всё – плохо. И ты сам это прекрасно понимаешь.

Да, но я не допускал беспредела, я соблюдал законы. Меня уважали люди, меня любили… да-да! У меня были друзья, которым я помогал… Я многим помог!

Ты помогал лишь тогда, когда это было выгодно тебе самому. А вспомни Валеру…

Валеру?

Ну да. Валеру Князева, своего лучшего друга. Вспомни, как ты помог ему уйти на тот свет!

Неправда! Я помог ему в самые трудные времена, когда в больнице, где он работал, совсем перестали давать зарплату… А ведь он был лучшим кардиологом в Кырске! Лучшим специалистом по расшифровке кардиограмм! Даже коммуняки его ценили, а эти суки… Как можно было превратить в нищего бомжа такого золотого врача? И я спас его! Я пригласил его в наш центр «Возрождение», начал платить ему приличные бабки – и он сразу ожил!

А что было потом?

Что – потом?

Ну – когда твой друг, пользуясь правами друга, стал вдруг выражать недовольство работой центра… язвить по поводу этой крионики…

…и особенно – при посторонних… при клиентах! Тут он был, конечно, не прав…

Надо же, какой ты чувствительный. Да прав он был, тыщу раз прав! Но тебя задевала его правота…

…это было, как минимум, некорректно…

Как минимум! А как максимум – то была его черная неблагодарность по отношению к тебе, благодетелю!

Я такого не говорил…

Но ты думал! Думал! Тебя раздражали его подначки и подковырки, его шуточки по поводу восхваляемого тобой криостаза… Ну, еще бы! Ты очень скоро пожалел, что взял Валеру к себе на работу… пригрел змею! И главное – где благодарность?! И вообще, как он смел – при посторонних – критиковать саму идею заморозки? Как он смел отпугивать потенциальных клиентов? Ведь каждый из них готов был выложить за криостаз круглую сумму минимум в тридцать тысяч баксов! А ты? Какова цена твоей дружбы? Не тридцать же тысяч – куда дешевле!

При чем тут деньги…

Еще как при чем! Только деньги всему виной. Ты возненавидел своего друга, ты стал его потихоньку выживать… Ну а то, что он – лучший специалист, тебя не останавливало – верность в бизнесе куда важнее, чем квалификация!

Неправда! Я просто сделал ему замечание – и не за его критику, а за появление на рабочем месте в нетрезвом виде. У нас в центре на этот счет очень строго.

Но поначалу ты все прощал Валере, ты ведь знал эту давнюю его слабость – и смотрел сквозь пальцы. А потом вдруг решил его перевоспитать, прекрасно понимая, что это невозможно… Неужто забыл?

Я все делал по правилам! Я не собирался его увольнять! Но и потакать его пьянству я не имел права. Как друг, я заставил его лечиться…

…хотя знал, что это бесполезно. И он сдох от твоих лекарств…

Не от моих! Не я же его лечил!

Но ты засунул его в эту клинику! Ты! Своими, дружескими, руками! Ты же знал его строптивый нрав, ты знал, что он все равно не поддастся никакому гипнозу – он, в отличие от твоих доверчивых клиентов, был слишком умен и своеволен… И апоморфин ему был только во вред… и антабус!.. и вся эта импортная отрава… Все было впустую. А вот сердце его могло не выдержать – и это ты тоже знал. Его сердце, надорванное поганой жизнью и алкоголем, не выдержало твоего лечения – и он сдох, проклиная тебя и твою поганую дружбу…

Неправда! Все было не так! Он сам виноват в своей смерти, он сам себя сжигал, надрывал свое больное сердце. Ему ли, кардиологу, было не знать, как губительна для его сердца такая жизнь!

А помнишь, как ты навестил его в клинике, где он лечился от алкоголизма – и он попросил тебя дать ему выпить, ну хоть глоточек… Помнишь? И ты – дал ему свою фляжку с коньяком – достал из кармана куртки и дал. А ведь пить ему было в те дни нельзя… смертельно опасно! Он же тогда получал спецлечение… Разве ты этого не знал, когда доставал из кармана свою фляжку? И откуда, кстати, такая предусмотрительность – как она у тебя оказалась в тот день, эта фляжка?