Эдуард Русаков - Майский сон о счастье

Все вокруг мне кажется хрупким, непрочным, тленным… но разве не так оно есть и на самом деле?

Мир вокруг меня – это калейдоскоп разноцветных осколков, он изначально лишен цельности и единства, в этом мозаичном, осколочном мире нет цементирующей идеи, опять же – нет цели… нет веры… да и надежды – нет…

Вот почему я никогда не смогу написать настоящий, большой роман, – а ведь именно с этой целью я и отправился в путешествие… Да-да-да! Уж самому-то себе признайся, что именно эту мечту ты втайне лелеял, когда собирался на Сахалин. Ты надеялся – в глубине души, скрывая это от всех и даже от самого себя – ты очень надеялся, что суровое путешествие поможет тебе написать роман… настоящий, большой, великий роман, который мог бы стать оправданием всей твоей жизни. И в романе этом вовсе не обязательно было бы писать про Сахалин, про каторгу – но весь твой новый опыт, конечно же, отразился бы в нем, в романе.

И только сейчас, шагая по ночному Красноярску, я осознал неосуществимость этой пустой надежды… Для романиста я слишком изыскан и утончен и недостаточно дерзок и самоуверен. У меня слишком фасеточное, мозаичное, как у насекомых, зрение… слишком короткое дыхание… Мне не вырваться из фатального круга, не прыгнуть выше головы, не обмануть судьбу.

И еще – не забудьте, доктор, про свои бациллы. Уж они не дадут вам особенно разгуляться. Впрочем, если с чисто медицинской точки зрения посмотреть, то вообще все мое путешествие – плохо закамуфлированное и тщательно спланированное самоубийство…

А ну, сознавайся – зачем ты все это затеял?!..

…А помнишь, как ты хотел написать рассказ про Понтия Пилата? Хотел, да потом передумал – испугался поповского гнева… «Евангелие от Пилата» – так назывался тот ненаписанный рассказ.

Завершиться он должен был подробным описанием того, как по приказу Пилата тело Христа похищают ночью из каменного гроба и хоронят в тайном месте, а потом распускают слух, что Христос – воскрес. Пусть, мол, тешатся иудеи своей новой верой. «Ибо без веры человек одинок и несчастлив, а значит, и меньше поддается управлению», – этой фразой должно было заканчиваться «Евангелие от Пилата».

– ОЛЯ, ЭТО Я…

– Где же вы пропадали, сударь? – встретила меня встревоженная хозяйка гостиницы.

Встретила, как родного. Стояла на пороге с керосиновой лампой в руке, в накинутой на плечи шали, из-под которой была видна ночная рубашка.

– Что же вы бродите один по городу? – бормотала она, провожая меня до двери моего номера. – Больной, да еще выпивши… Где же те господа, с кем вы пили? Почему они вас бросили?

– Это я их бросил. Да не волнуйтесь вы за меня, все в порядке.

– Как же – в порядке! У вас жар, вы вспотели… Может, чаю горячего принести?

– Это можно, – кивнул я. – И теплой воды – я хочу перед сном умыться.

Она вышла, вскоре вернулась с теплой водой. Ушла. Я умылся, надел чистую сорочку. Хозяйка снова вернулась со стаканом чая в подстаканнике и тарелкой, на которой лежало печенье и колотый сахар.

– Ну, я пойду, – тихо сказала Ольга. – Больше вам ничего не нужно?

– Нет, спасибо. Спокойной ночи, милая.

Оставшись один, я выпил свой чай, погасил лампу и забрался в холодную постель. Неплохо бы хоть немного поспать, завтра вставать рано. Интересно, как там мои поручики? Я представил их, пьяненьких – одного в мохнатой папахе, другого с аксельбантом… вот они приветливо машут мне руками и зазывают поддержать застолье… и я покорно присаживаюсь рядом с ними, и наливаю водки, и с отвращением пью… и погружаюсь в густой болотный туман…

– ЭТО Я, НЕ ПУГАЙТЕСЬ…

– прошептала хозяйка, приоткрывая дверь. – Мне показалось, что вы меня звали…

– Вам показалось. Я спал.

– Тогда извините, что разбудила.

– Бог простит… Вы хотите что-то еще сказать?

Она молча стояла на пороге – в ночной рубашке, стройная, с распущенными волосами, с керосиновой лампой в руке… было заметно, как под рубашкой вздымается грудь… на лице – смущенная улыбка… ямочки на щеках… Вечная история… Смешно и грустно… И самое-то смешное – я сам не хочу, чтобы она уходила… И самое грустное – она мне нравится, эта чудачка, и я сам себе боюсь в этом признаться.

– Я пойду… извините…

– Но ты же не хочешь уходить?

– Не знаю… Как быть, что делать… – бессмысленно прошептала она, отводя свои светло-серые, свои рысиные…

– Тут уже ничего не поделаешь, – сказал я, – с этой напастью одна ты не справишься…

– О чем вы?

– Сама знаешь, о чем. Ну ладно, иди ко мне. Все равно нынче выспаться не удастся. Только лампу свою погаси.