Эдуард Русаков - Майский сон о счастье

– А вы?

– За меня не волнуйся. Выкурю вот папироску – и приду в твои объятия…

– Шутите, сударь?

– Нисколько.

– Я же по голосу вашему слышу – шутить надо мной изволите…

– Что-то, голубушка, больно уж ты чувствительная, – заметил я. – Такие нежности при нашей бедности…

– От бедности и пошла в это заведение, – сказала Ольга. – Нужда заставила…

– Нужда?

– Иначе зачем бы я в моем-то возрасте… – Она прерывисто вздохнула. – От нужды одной только. Пока муж был жив, заботы не знала. А как умер он, ничего мне не оставив, так я и…

– Уж не от чахотки ли он помер?

– А как вы догадались?

– Да уж догадался… – И я хмыкнул, вспомнив недавний разговор с другой Ольгой, хозяйкой гостиницы. – Вы тут словно все сговорились… Нет, я вижу, бес меня дразнит!..

– Опять вы смеетесь, – обиделась чувствительная проститутка. – Все надсмехаетесь над одинокой… Чего ж я такого смешного сказала? Что муж мой несчастный от чахотки помер – так разве это смешно?

– Вся наша жизнь – смешная штука… Особенно же смешно, что все в этой жизни повторяется… Каждый из нас думает, что он единственный и неповторимый, а ведь наши судьбы очень похожи, они передразнивают друг друга… Да ты, Оленька, не обижайся. Такой уж я уродился… смешливый… – И я снова рассмеялся, потом закашлялся. – Ну вот… опять!

– Что – опять? – насторожилась она.

– Да так… – Я достал платок, сплюнул в него, вытер рот, на платке темнела кровь. – Извини, пожалуйста… Что-то меня знобит…

– Закрыть окно? – предложила она. – Ночи еще холодные… черемуха цветет…

Я кивнул, и она закрыла окно.

И долго стояла молча, спиной ко мне, глядя в ночной заоконный мрак, словно видела там нечто, мне не доступное. И вдруг – забормотала тихо и монотонно, как сомнамбула в лунатическом трансе:

– Постой, погоди, – перебил я ее. – Это что за стихи? Твои, что ли?

– Мои… – пролепетала Ольга. – Хотите еще послушать?

– Нет уж, уволь! – И я замотал головой. – Слушать стихи в борделе – для меня это черезчур изысканно… Оля, Оля… Да ты просто уникум!

– И вовсе не уникум, – тихо возразила она, из чего следовало, что слово это ей вполне понятно. – У нас тут многие девушки стихи сочиняют… От тоски-с.

– »От тоски-с»? Великолепно! А вы не думали свой альманах выпускать? Так и назвали бы – »Енисейская Магдалина»… А?

– Вы опять смеетесь… – Она прерывисто вздохнула. – Ну, хорошо, я не буду больше, – она повернулась от окна, подошла к постели, присела на нее, откинула покрывало. – Я готова, сударь…

– А вот я не готов, сударыня. Мне расхотелось. Ты своими стихами всю охоту отбила… – И я стал торопливо одеваться. – Уж извини, голубушка. Деньги я заплачу, не волнуйся.

– А вам далеко идти?

– До Почтамтского переулка, там рядом со станцией гостиница… Да ты не волнуйся. Дойду.

– Отдохнули бы у меня, – жалостливо предложила поэтесса. – Кровать широкая, я бы вас не тревожила… А как станет светать – и пошли бы. У нас по ночам-то по городу ходить опасно. Шалят.

– Кто – шалит?

– Да всякие. Из бродяг, из ссыльных… да и свои есть, такие разбойники!

– А у меня револьвер при себе имеется, – и я вытащил из внутреннего кармана пальто револьвер.

– Господи, страх-то какой! Спрячьте, спрячьте скорее, даже смотреть боюсь.

– Ладно, Олинька, я пойду. Удачи тебе и мужа хорошего…

– Опять вы смеетесь, сударь!

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ПИЛАТА

Заблудиться в этом городе трудно, даже ночью. Так он четко и аккуратно спланирован, улицы – как по линейке. Знай себе поворачивай направо с Садовой да прямо шагай по Воскресенской, чтоб луна светила в правый глаз, пока не дойдешь до Почтамтского переулка…

А ножки-то, ножки-то заплетаются, господин доктор. Если глянуть со стороны – сразу видно, что пьяный барин идет… Пьяный, пьяный землепроходец! Пржевальский! Миклухо-Маклай! Семенов-Тяньшанский! Кому ты морочишь голову? Кому нужен твой великий поход, твой великий подвиг? Ну, добьешься самоуважения, почувствуешь себя настоящим мужчиной, расскажешь людям правду о каторжном острове… А им это надо? Тебя об этом просили? От тебя – писателя! – ждут совсем других путешествий – не в дальние страны, а в тайные глубины души человеческой. От тебя ждут большой, великой книги, ГЛАВНОЙ КНИГИ, которую ты не в силах написать… кишка тонка! А ведь для того, чтобы эту книгу сочинить, не нужно никуда ехать, можно даже не выходить из дома! Для того, чтобы понять этот мир, достаточно выглянуть в окно… а для того, чтобы постичь душу человека, достаточно посмотреть в зеркало… разве не так? Путешествие в глубь себя куда важнее любого кругосветного путешествия. Почему ж ты томишься и изнываешь от сознания своего бессилия? Чего тебе не хватает? Есть и зоркость глаза, как у хорошего охотника, и слух как у музыканта, и нюх как у зверя, и острое чувство слова… так почему же твоего дыхания хватает лишь на рассказ или повесть, да на рыхлую пьесу?.. Наверное, не хватает веры – и не только веры в бога, но и веры в человека, веры в самого себя…