Ион Деген - Иммануил Великовский

Как могла редколлегия поместить подобную статью?

Неужели они были настолько ослеплены ненавистью к Великовскому и к его теории, что не «разглядели» Лефлера? Ну, а как научный мир Америки отреагировал на кричащую безграмотность флоридского философа? Единственной реакцией оказалось письмо-фельетон Алана Келли, опубликованное в «Scientific Monthly» в феврале 1952 года. Из письма ясно, что сквозь псевдонаучную демагогию Лефлера проглядывает истинное лицо невежды. Но ведь это только одно письмо…

Конечно, многие ученые возмущались кампанией против Великовского. Но, так же как профессор Кален, они считали, что только время может излечить американскую науку от приступа истерии и бешенства. Именно Гораций Кален, призывавший Великовского к десятилетнему терпению, взорвался и посоветовал возбудить против преследователей уголовное дело, обвинив их в клевете.

Все это претило Великовскому. Он попросту хотел опубликовать ответ на статью Лефлера в «Scientific Monthly». Он обратился по этому поводу к профессору Виверу, одному из руководителей ААПН, несогласному с ее политикой. Ответа не последовало.

Журнал ААПН, как и другие, закрыл перед ним свои двери. Никогда он даже не помышлял о сутяжничестве. Но обида и боль были так велики, что он не выдержал и обратился к видному адвокату.

Совет адвоката был неожиданным. Поведи себя подобным образом соседи или прохожий на улице, их, безусловно, можно было бы привлечь к суду и обвинить в клевете. Но, чем выше позиция человека, тем меньше возможностей у него стать истцом по такому делу. Артист, ученый, политический деятель почти беззащитны, когда на них выливают ушаты грязи. У них есть только одно оружие против клеветы и навета — написать книгу, документирующую происходящее.

Вернувшись домой, Великовский рассказал Элишеве о совете адвоката.

— Знаешь, Шевик, может получиться книга, обличающая моих гонителей. Сухие факты.

Письма и документы. Почти без комментариев. Если я не могу привлечь к суду клеветников и преследователей, пусть нас рассудит американский народ.

— Действительно, может получиться интересная книга, — задумчиво произнесла Элишева.

— Меня не волнуют ее художественные качества. Просто документ. Впрочем, ее можно несколько расширить. Рассказать, как родилась идея «Миров в столкновениях».

Короче, история описания, публикации и приема книги «Миры в столкновениях».

— Да, «Звездочеты и гробокопатели».

— Что ты сказала?

— «Звездочеты и гробокопатели». Так бы я назвала эту книгу.

— «Звездочеты и гробокопатели»? Изумительно! Шевик, в тебе дремлет писатель. «Звездочеты и гробокопатели». Значит, ты одобряешь?

— Нет, Мончик. Твое дело — научные книги.

— Конечно. Эту книгу я буду писать между делом: постепенно, не спеша. Для отдыха…

— Мне бы не хотелось, чтобы ты выплескивал наружу всю эту грязь. Помнишь, ты сам говорил о добром имени науки.

— Да. Я надеялся, что страсти утихнут. А они только разгораются.

— Гораций и О'Нейл посоветовали подождать минимум десять лет.

— Но именно Гораций и О'Нейл посоветовали мне обратиться к адвокату. А он посоветовал опубликовать документы. «Звездочеты и гробокопатели»! Ради одного заглавия стоит написать такую книгу.

— Конечно, это твое дело, но я не стала бы этого делать.

Несколько недель они не возобновляли разговора о книге документов, тем более, что в жизни появилась новая тема. В апреле 1951 года из Израиля пришла радостная телеграмма: в семье Шуламит и Авраама Когана родился сын Меир. Следующее поколение Великовских рождалось на Земле Израиля. Элишева и Иммануил стали бабушкой и дедушкой. Им очень хотелось увидеть внука. Именно в эти дни они получили письмо, в котором Шуламит сообщала, что семья Коганов в полном составе собирается на время поселиться в Принстоне.

Атмосфера преследования, обструкции нарушала привычный ритм жизни. «Даблдей и K°» готовила к изданию «Века в хаосе». Надо было снова и снова вычитывать корректуру, проверять и дополнять сноски и ссылки на литературу. Попрежнему надо было трижды в день посещать библиотеки. Надо было тратить время на чтение статей «критиков» и писать свои статьи-ответы, хотя ни один научный журнал не соглашался публиковать их.

Почта Великовского была огромна. Она напоминала ему берлинский период, когда он работал над «Scripta». Письма читателей — американцев и зарубежных. Письма ученых. Даже письмо лютеранского священника, сопровождающее обстоятельное письмо арестанта по поводу возникшего в тюрьме спора — верит ли Великовский в Бога?