Джонатан Фоер - Вот я

Несмотря на свои бесконечные хитрые, закономерные и почти благородные протесты, Сэм ходил на занятия в Еврейской школе. И несмотря на то что его заставляли извиниться за мелкую шалость, которой он и не совершал, он покажется на биме.

Несмотря на то что Ирв оставался несносным упертым шовинистом, он был всегда рядом и на свой лад любил их.

Несмотря на длинную череду неисполненных обещаний и на то, что его старший сын служит в армии на Западном берегу, Тамир прилетел. И привез своего мальчика. Они семья, и они остаются семьей.

Но что же сам Джейкоб? Где в мыслях был он сам? Вновь и вновь его притягивал супермагнит Марка и Джулии, но совсем не так, как он мог бы предположить. Он часто воображал Джулию с другими мужчинами. Это его практически уничтожало, но что оставалось, трепетало от возбуждения. Он гнал такие мысли, однако сексуальные фантазии призывают то, чего не должно случиться в действительности. Он представлял, как Марк имеет ее после встречи в салоне фурнитуры. Но теперь, когда между ними что-то произошло, — вполне возможно, что они уже перепихнулись, — Джейкоб как-то успокоился. Не потому что фантазии внезапно стали слишком болезненны; нет, они внезапно престали быть достаточно болезненны.

Теперь, пока он вел машину, набитую родными, а его жена оставалась в отеле с мужчиной, которого, по меньшей мере, целовала, его фантазия обрела точную форму: та же самая машина, но другие седоки. Джулия смотрит в зеркало заднего вида и видит, как Бенджи засыпает в своей особенной манере: спина прямо, шея прямо, взгляд направлен прямо вперед, глаза закрываются так медленно, что движение век неразличимо — перемену можно заметить, только если отвести взгляд, а потом взглянуть снова. Чувственность этого, хрупкость, внушаемая этой медлительностью, прекрасны и непостижимы. Она смотрит на дорогу, потом в зеркало, потом вновь на дорогу. Всякий раз, как она видит в зеркале Бенджи, его веки закрываются еще на миллиметр-другой. Засыпание продолжается десять минут, и каждая секунда растягивается до полупрозрачности его медленно смеживающихся век. И за мгновение перед тем, как глаза совсем закроются, Бенджи выпускает короткий пых, как бы задувая видимую только ему свечу. Дальнейшая поездка — это шепот, и каждая рытвина кажется лунным кратером, а на Луне лежит семейная фотография, оставленная там в 1972 году астронавтом Чарлзом Дьюком из экипажа "Аполлона". Она будет там лежать, не меняясь, миллионы лет, и переживет не только запечатленных на ней родителей и детей и внуков внуков их внуков, но и человеческую цивилизацию — останется там, пока ее не пожрет умирающее Солнце. Они подъезжают к дому, глушат мотор, отстегивают ремни, и Марк несет Бенджи в дом.

Это было его новое "не здесь", где и пребывал его разум, когда они подкатили к выезду с парковки. Тамир потянулся за бумажником, но Ирв оказался проворнее.

— В следующий раз я, — сказал Тамир.

— Конечно, — согласился Ирв. — В следующий раз, когда мы будем выезжать с парковки Национального аэропорта, я позволю тебе заплатить за стоянку.

Ворота поднялись, и в первый раз с момента, когда они сели в машину, подал голос Макс:

— Пап, включи радио.

— Что?

— Ты не слышал там?

— Слышал что?

— В будке у мужика.

— У кассира?

— Да. Радио.

— Нет.

— Случилось что-то важное.

— Что?

— Все я, что ли, должен делать? — проворчал Тамир, включая радио. Сначала, включив сообщение в середине, они не могли понять, что именно случилось, но было ясно, что Макс не ошибся в оценке. НОР вещало с прямой спиной. Репортажи шли со всего Ближнего Востока. Было еще рано. Мало что известно.

Сознание Джейкоба метнулось в привычное убежище: худший из возможных сценариев. Израиль напал на Иран или наоборот. Или египтяне напали сами на себя. Взорвали автобус. Захватили самолет. Кто-то принялся палить в мечети или в синагоге, махать ножом в людном месте. Ядерный удар испарил Тель-Авив. Но отличительная черта худшего из возможных сценариев в том, что его по определению невозможно предвидеть.

Иная жизнь шла сама по себе, независимо от них. Как просто Жизнь. Сэм был на конференции "Модели ООН", и в этот момент мать передала ему записку: "Я могу заглянуть за стену. А ты?" — а развалины его первой синагоги мерцали поодаль от фундамента второй. Среди щебня были рассеяны цветные осколки Еврейского настоящего, каждый подсвечен разрушением.

В танцевальном зале "Хилтона" концентрическими дугами расставили столы и стулья, чтобы все напоминало Генеральную Ассамблею Объединенных Наций. Делегаты оделись в национальные костюмы, некоторые даже пробовали изображать акцент, пока кто-то из координаторов не ввел мораторий на эту идиотскую затею.