Джонатан Фоер - Вот я

Ирв, очевидно, слишком боялся обнаружить свое неведение, чтобы разрешить свое неведение, так что о странном событии пришлось спросить Деборе.

— Йом ха-Шоа, — ответил Шломо.

— Который в честь деревьев? — спросил Джейкоб.

— В честь евреев, — ответил Шломо, — которых срубили.

— Шоа , — пояснил Джейкобу Ирв, как будто всегда знал это, — означает "холокост".

— Но зачем все останавливаются и стоят молча?

— Затем, что это меньше всего остального кажется неподходящим, — сказал Шломо.

— А куда надо смотреть? — спросил Джейкоб.

— В себя, — ответил Шломо.

Джейкоба этот обычай одновременно зачаровал и оттолкнул. У американских евреев отношение к холокосту было "Никогда не забудем", потому что остается вероятность забвения. В Израиле сирену воздушной тревоги включают на две минуты, потому что иначе она ревела бы, не умолкая.

Шломо был таким же безгранично гостеприимным, как прежде Бенни. Даже более того: его не связывало благородство выжившего. И у Ирва с благородством никогда не было проблем. Так что постоянно происходили сцены, особенно когда в конце обеда приносили счет.

— Не трогай!

— Это ты не трогай!

— Не оскорбляй меня!

— Я оскорбляю тебя ?

— Вы мои гости!

— Вы хозяева!

— Я с вами больше есть не буду!

— Ну-ну, надейся!

Не один раз подобные соревнования в щедрости переходили в настоящие оскорбления. Не раз — дважды — рвались в клочки совершенно честные деньги. Выигрывали ли все, проигрывали ли все? Откуда это жесткое "или — или"?

С особенной ясностью и теплотой Джейкобу помнилось время, проведенное в доме Блуменбергов, двухэтажном строении с претензией на ар-деко, забравшемся на склон хайфского холма. Там все поверхности были из камня, и в любое время дня сквозь носки чувствовалась их прохлада — весь дом, как скамья в Блуменберг-парке. На завтрак там подавали косо нарезанные огурцы и кубики сыра. Вылазки в странно-специализированные двухкомнатные "зоопарки": парк змей и парк мелких млекопитающих. На ленч мать Тамира готовила множество закусок — с полдюжины салатов, с полдюжины нарезок. У себя дома Блохи взяли за правило стараться не включать телевизор. Блуменберги взяли за правило стараться не выключать.

Тамир был повернут на компьютерах и коллекцией цифровых порноснимков обзавелся еще до того, как у Джейкоба появился текстовый процессор. В те дни Джейкоб листал порножурналы, спрятав в справочник в "Барнс энд Ноубл", с кропотливостью талмудиста, пытающегося постичь Божью волю, исследовал каталоги дамского белья в поисках случайного соска или темнеющего лобка и слушал стоны на канале "Клубничка", где был блокирован видеосигнал, но без помех транслировался звук. Величайшей возможной угрозой нравственности были трехминутные фрагменты любого фильма, бесплатно предоставляемые отелем: семейный, взрослый, взрослый. Даже подростком Джейкоб видел здесь мастурбационную избыточность: если три минуты взрослого фильма убедили тебя, что это сто́ящий взрослый фильм, значит, он тебе уже не нужен. Компьютер Тамира тратил полдня на загрузку ролика с трахом в сиськи, но зачем еще существует время?

Однажды за просмотром крупнозернистого изображения женщины, рваными движениями раздвигавшей ноги — анимация, составленная из шести фотоснимков, — Тамир спросил Джейкоба, нет ли у него желания передернуть.

Полагая, что брат шутит, Джейкоб ответил ироничным "нет" с интонацией Тома Брокау.

— Ну, как знаешь, — сказал Тамир, и выдавил на ладонь плюшку увлажняющего крема с маслом ши, намереваясь распорядиться ею по своему усмотрению.

Джейкоб смотрел, как он вытащил из штанов эрегированный член и принялся оглаживать, размазывая крем по всей его длине. Через минуту или две Тамир упал на колени, так что головка его члена оказалась в нескольких сантиметрах от экрана — его могло щелкнуть статическим зарядом. Член у Тамира был толстым, это Джейкоб должен был признать. Но вряд ли длиннее его собственного. В темноте едва ли кто-то заметил бы разницу между их членами.

— Ну и как? — спросил Джейкоб, тут же мысленно укорив себя за столь пакостный вопрос.

И тут, словно в ответ, Тамир схватил салфетку из коробки на столе и, застонав, изверг в нее заряд спермы.

Зачем Джейкоб это спросил? И почему Тамир тут же кончил? Не от того ли, что Джейкоб спросил? Не этого ли (совершенно неосознанно) Джейкоб и хотел?

Примерно с дюжину раз они мастурбировали бок о бок. Конечно, они никогда не дотрагивались друг до друга, но Джейкоб иной раз задумывался, впрямь ли Тамир не мог удержать негромких стонов — не было ли в них определенного значения. Они никогда не обсуждали эти совместные сеансы после — ни через три минуты, ни через три десятилетия, — но ни тот ни другой не стыдился своего участия. В то время они были слишком молоды, чтобы беспокоиться об этом, а потом слишком стары, чтобы не жалеть о том, что утрачено.