Джонатан Фоер - Вот я

"Ну да, — написал Джейкоб в ответ, — но ни разу в дом престарелых".

"Я приеду, когда он умрет, ладно?"

"Думаешь, он обрадуется?"

"И мы прилетим к Сэму на бар-мицву", — написал Тамир, хотя в тот момент до нее оставался еще год и не было никаких сомнений, что она состоится.

"Надеюсь, он дотянет", — написал Джейкоб.

"Ты скрипишь, как он".

Год прошел, Исаак его пережил, но то же и наглые евреи, позанимавшие все комнаты, принадлежавшие ему по праву рождения. Но вот наконец изнурительное ожидание закончилось: кто-то из них сломал бедро и умер, так что Исаак оказался первым в очереди. Судьба бар-мицвы Сэма зависела целиком от него. А израильтяне, как сообщал телефон Джейкоба, уже спускались с небес.

— Послушай, — сказал Джейкоб Максу, пока Ирв въезжал на стоянку, — наши израильские кузены…

— Твои израильские кузены.

— Наши израильские кузены не самые уживчивые люди на свете…

— А мы самые уживчивые на свете?

— Скажу тебе кое-что, в чем арабы правы, — вклинился Ирв, недовольный тем, что косо оставленная машина мешает парковаться. — Они не дают бабам права́.

— Мы вторые по неуживчивости, — сообщил Джейкоб Максу, — после твоих израильских родственников. Но вот что я хочу сказать: не суди страну Израиль по упрямству, кичливости и меркантильности нашей родни.

— Или, иными словами, по ее стойкости, честности и предусмотрительности, — сказал Ирв, выключая зажигание.

— Израиль тут ни при чем, — сказал Джейкоб. — Просто они такие. И они наши.

В подвале обнаружились рулоны пузырчатой пленки, похожие на рулоны сена с живописных полотен, — десятки литров запаянного воздуха, годами хранившиеся на случай, который так и не настанет.

Стены были голыми: завещанные потомкам награды и дипломы уже сняли, а также ктубы [28]  Ктуба — еврейский брачный договор. , репродукции афиш с выставок Шагала, свадебные фото и выпускные фото, фото с бар-мицвы и фото с обрезаний, сонограммы в рамочках. Так много висело всего, будто он старался скрыть стены. И в отсутствие самих картинок стены пестрели темными прямоугольниками.

Кучу безделушек "Сделано в Китае" поснимали с полок буфета и убрали в его ящики.

На холодильнике не выцветшие прямоугольники указывали, где раньше висели фото восхитительных, гениальных внуков, не имеющих опухолей, — остались только три школьных снимка, шесть закрытых глаз. Фотографии Вишняка, потревоженные впервые за десяток лет, сложили на полу, а снимки и ярлычки, что когда-то покрывали холодильник, теперь покрывали кофейный столик, каждый в отдельном, запертом на молнию бутербродном пакетике. Именно на этот случай Исаак хранил все эти пакетики — мыл их после употребления и вешал на кран сохнуть.

На кровати снова груды вещей, которые еще только предстояло раздать любимым людям. Последние два года превратились в затяжной процесс раздачи всего, чем он обладал, и оставшееся до нынешнего дня — это то, с чем труднее всего расстаться не из-за сентиментальной привязанности, а из-за того, что кто бы мог захотеть эти вещи иметь? У него было кое-какое действительно приличное серебро. Милые фарфоровые чашки. И если ты можешь допустить, что затеешь хлопоты и траты по перетяжке, тогда без иронии можно было бы подумать о сохранении нескольких кресел. Но кто захочет тащить домой или даже до ближайшего мусорного контейнера оберточную бумагу, на которой до сих пор остались следы граней когда-то облеченных в нее коробок?

Кому понадобятся стикеры для заметок, бумажные сумочки, миниатюрные блокнотики на спирали и массивные ручки, подаренные как рекламные сувениры фармацевтическими компаниями и взятые лишь потому, что их давали?

Коробочка окаменевшего мармеладного драже, подрезанного на кидуше в честь рождения кого-то, ныне ставшего акушером. Это кто-нибудь возьмет?

Поскольку к нему никто не ходил, места для верхней одежды не требовалось, поэтому шкаф в прихожей стал прекрасным местом для хранения еще одного мотка пузырчатой пленки, в которой не было никакой нужды. Летом пузырьки расширялись, и дверца шкафа выгибалась — шпильки петель от давления поворачивались на тысячные доли градуса против часовой.

Кто из живущих захотел бы получить то, что осталось ему раздать?

И от какого возмущения покоя, от чьего внезапного вмешательства вдруг зашипело последнее имбирное пиво в холодильнике?