Алекс Тарн - Квазимодо

Василий почему-то вспомнил Галочку и возмущенно фыркнул, досадуя на самого себя за неуместность этого воспоминания. Денек у него выдался — прямо скажем… Плачущая Галочка в зеленой простыне, не вовремя полетевший диск, толстячок Фима с его дурацким обедом и идиотскими предложениями, удивительно молодой Мишка в телевизоре, неизвестно зачем отобранная у Алекса машина — весь этот сумасшедший калейдоскоп никак между собой не связанных событий плавно крутился у него в голове, то ускоряясь бешеным мелькающим вихрем, то, наоборот, замедляясь, и тогда уже выбрасывая на замызганный экран ветрового стекла случайные детали своего коловерчения: растопыренную галочкину пятерню у него на животе, футболку бармена, застывшее программное окно, прыгающий микрофон, дрожащие мишкины губы, растерянную улыбку Алекса…

Эта бессмысленная суета служила явным признаком наступившей зимы, так что по-хорошему он уже давно должен был бы купить и более того — выпить свою первую бутылку, а может даже и вторую, и третью. Почему же он этого не делает, черт побери? Почему вместо того, чтобы нырнуть, как обычно, в спасительную черно-белую вьюгу своего одиночества, расчерченную прямыми, спокойными, уходящими в надежную и утешительную бесконечность линиями, он остается здесь, в пестром бесформенном мельтешении, в ненавистных, мелькающих, карнавальных хлопьях бытия? И не только остается, но еще и принимает самое непосредственное участие? Конечно, принимает — а иначе зачем ему эта машина? Что он собирается с ней делать, куда ехать?

Нет ответа. Да и зачем ему теперь ответ, теперь, когда он несется вместе со всеми в одной безумной кутерьме, не задающей никаких вопросов и не требующей никаких ответов? Расслабься, парень, и получай удовольствие, пока не стошнит… И все же — что именно так выбило его из седла? Мишка? Конечно, Мишка, уж не Галочка во всяком случае… Но почему? Понятно, жалко человека, трагедия и все такое… но ему-то, Василию, какое до этого дело? «Мы в ответе за тех, кого приручаем?» Да нет, чушь… при чем тут ответственность? Сам ведь только что сказал — ответов в этой суете не требуется. А может быть, все-таки требуется?

Нет, парень, тут другое дело: может, это и не суета вовсе? А ну как есть в этом бессмысленном мельтешении свой смысл, иная, скрытая от васильевых глаз геометрия, отличная от привычных ему строгих параллельных структур? Если бы только понять ее законы… тогда можно будет вырваться из бесконечного чередования сезонов, в котором он мечется всю свою жизнь. Тогда можно будет просто жить как все, нормально, не муча себя и любимых им людей, просто жить и радоваться…

Но при чем здесь Мишка? А вот при чем. Из всех знакомых Василию людей только он сам кочевал из сезона в сезон, попеременно то впрыгивая на ходу во мчащийся вагон обычной, нормальной, общей реальности, то соскакивая с него в запредельные, неподвижные снега одиночества, тотальной замкнутости на самого себя, отказа от всего, кроме собственной, статичной и уравновешенной логики. Остальные совершали этот переход всего лишь раз в жизни, вне зависимости от того, каким именно образом они оказывались в придорожном сугробе. Кто-то спрыгивал сам, в полном уме и сознании, наскучив пройденным, ища нового опыта, новых чувств и открытий. Кто-то бросался вниз, как с моста в реку, движимый отчаянием, в поисках быстрой и безболезненной гибели. Кто-то, наоборот, искал способа убежать от смерти, преследующей его из вагона в вагон по лязгающим на рельсовых стыках тормозным площадкам, по прокуренным тамбурам и туалетам. Были и такие, которые оказывались там против своей воли, свалившись с подножки по глупости или по пьяне, а то и выкинутые из поезда на полном ходу лихим человеком… лихим?… да нет, чаще всего свои-то и выкидывали, свои, родные и близкие; толкали в спину, да еще и ногой поддавали, да еще и припасенной заранее железякой — по вцепившимся в поручень, в кровь содранным пальцам…

Все они оставались в новой своей жизни навсегда, до самого конца. Скорее всего, эта жизнь их даже вполне устраивала, во всяком случае, никаких серьезных попыток вновь впрыгнуть на подножку они никогда не предпринимали. Это нежелание вернуться, эта очевидная однонаправленность движения служили явным подтверждением преимущества «сугробного», «обочинного» мира по сравнению с другим, якобы реальным, а на самом деле — нелепым, обманным, полным боли и дурных надежд, в дыму и гари мчащимся по рельсам у них над головами. Василий с его метаниями туда-сюда, из вагона в сугроб и обратно, попросту выглядел белой вороной в их почти счастливом, самодостаточном сообществе.