Хосе Сомоза - Дама номер 13

Восемь, девять .

За исключением толстой женщины, все они были невыразимо прекрасны или такими ему казались. Тем не менее в определенном смысле они также выглядели бесцветными, помпезными, безликими (конкурс «Мисс Все-стих-ленная», подумал он, и собственная игра словами чуть не заставила его рассмеяться). Если это и на самом деле были дамы, значит поэты всего мира влюблялись в несуществующих призраков.

Десять, одиннадцать .

Верно было и то, что у некоторых из них были особенности. Девочка продолжала блистать невообразимой красотой. Глаза девушки, стоявшей рядом с ней, полнились тенями. Лицо молодой особы с символом розы слабо светилось. Толстая женщина напоминала пятидесятилетнего отца семейства, пристрастившегося тайком наряжаться в платья своей супруги. Номер одиннадцать, дама с медальоном в форме паука – должно быть, новая Акелос, заместительница Лидии Гаретти, – оказалась рыжей особой в облегающем коротком платье.

Одиннадцать. Двух не хватает.

Установилась полная тишина: не были слышны ни смех, ни звуки музыки, ни разговоры. Как будто вечеринки и в помине не было. Дом опустел и погрузился во тьму. Горящие канделябры беседки остались единственным источником света в пучине ночи. И на краю этого острова – череда дам.

Двух не хватает.

Безмолвное мельтешение бабочек, дуновение ветра, и вот еще одна фигура встала во весь рост перед остальными. Очень молодая девушка, невысокая, со стрижеными темными волосами, в коротком платье из черного бархата и босоножках без каблука. С глуповатой улыбкой на милом худеньком личике, она казалась неопытным дирижером оркестра, ожидающим аплодисментов.

– Добро пожаловать, Ракель… – Она говорила по-испански, но с легким французским акцентом, как и полная дама. – Сеньор Рульфо, очень приятно. Меня зовут Жаклин. Желаю вам приятно провести время в нашем доме.

Ни Рульфо, ни девушка не проронили ни слова. Девица была словно обескуражена, не получив ответа на свое любезное приветствие. Какое-то время казалось, что она не знает, что еще сказать. Рукава платья были ей длинноваты, доходили почти до пальцев: она шевельнула ими – и целое соцветие бабочек рассыпалось в воздухе.

– Уф, их с каждым годом все больше. Но разве они кому-то мешают?.. Безобидные очаровательные существа… – Она как будто снова ожидала ответной реакции. Не дождавшись, сама обратилась к Ракели: – Так ты все вспомнила, так? И теперь знаешь, кем была. Нам это не очень понятно. И вообще, многое, что связано с тобой, нам непонятно. Возможно, ты сможешь нам кое-что прояснить. – И изобразила приветливый жест, словно приглашая Ракель заговорить. – Итак, память к тебе вернулась, верно?

– Да. Память вернулась.

Ракель смотрела на нее, сощурив глаза, нахмурив брови. Рульфо увидел на этом лице не только крайнюю степень презрения, но и отвращение, будто бы Ракель глядит на мерзейшее насекомое, которое оказалось прямо перед ее носом.

– Жаль… Порой самое ценное – это таинство забвения.

– Действительно. В особенности забвение всего того, что ты мне сделала.

Обе замолчали, не отводя глаз: девица с неизменной улыбкой на лице, а Ракель все с тем же хмурым выражением, словно две старшеклассницы, обиженные друг на друга из-за какой-то незабываемой выходки. Тут внимание Рульфо привлек медальон в виде круглого зеркальца, сверкавший в вырезе платья собеседницы Ракель: в соответствии с описанием в «Поэтах и их дамах», это был символ Саги, дамы номер двенадцать. Значит, это она, та, которая «хуже всех» . Но она совсем не производила такого впечатления, и близко этого не было. Она выглядела даже оробевшей, как мечтающая об актерской карьере студентка, которой по причине болезни примадонны выпал шанс сыграть главную роль.

– Если ты не против, поговорим о настоящем, – предложила девица. – Почему я не могу видеть имаго, Ракель?

Повисла пауза. Ракель не отвечала.

– Объясни мне, почему мне не удается его увидеть, и я тебя отпущу.

Снова пауза. Снова молчание. В беседке все застыло. Дамы казались пешками в какой-то непостижимой игре. Только девица умеренно жестикулировала, произнося свои реплики.

– Ты даже не представляешь, как это нас беспокоит. Мы знаем, что ты спрятала имаго, но я не хочу, чтобы ты мне сказала почему или даже куда … Мне нужно только одно: чтобы ты объяснила мне тот факт, что мы не можем его увидеть… Огромное… Как бы это выразить?.. Огромная пустота, некое слепое пятно окружает его, стихи не могут туда проникнуть. Что происходит?