Хосе Сомоза - Дама номер 13

– Не важно, куда она делась. Я никогда не поменялась бы местами с тобой.

– Ты врешь, как всякая посторонняя, – нежно прошептала Сага. – Но не буду отрицать, что мне приятно слышать это: ведь если бы какой-нибудь стих смог тебя вернуть, мне пришлось бы уйти. Не может быть двух дам на одной ступени иерархии…

– …потому что старшая имеет преимущество, знаю.

– К сожалению, даже я не в силах тебя вернуть. Стихи были прочитаны в свое время, и ты была изгнана – навсегда.

– Кто это там говорит о возвращении этой шлюхи? – подала голос толстая женщина со своего места в ряду дам.

– Petrus in cunctis [52] «Петр во всем» (лат.) – выражение используется для того, чтобы поддеть наиболее заинтересованного в ситуации собеседника. , – вызвав смешки, прошептала дама с длинными белокурыми волосами, стоявшая слева от толстухи.

– O, хорошо, если уж никто не может быть столь любезен , чтобы меня выслушать… – Толстая женщина принялась теребить свой медальон.

– Будем же благоразумны, – провозгласила девица громким голосом. – Ситуация деликатная, но превыше всего – наша вечеринка. Что подумают наши гости?.. Сегодня мы отмечаем Ночь фортуны – нужно веселиться, танцевать, смеяться… Времени у нас еще много. Прошу сохранять спокойствие. Самое главное теперь – развлекаться.

Пространство как будто вдруг расширилось. Музыка заструилась из окон с грацией змея: одна из тех салонных мелодий, которые служат музыкальным фоном на многих приемах. Дом осветился, он словно вновь наполнился присутствием. Дамы направились к террасе. Последней уходила Сага.

Но и после всего того, чему он стал свидетелем, Рульфо все еще продолжал задаваться тем же вопросом. Хотя, возможно, это не более чем деталь, не имеющая никакого значения.

Он насчитал только двенадцать дам.

А где же тринадцатая?

Слова эти, распеваемые в доме дружным хором, создали новую атмосферу. Музыка стихла: фоном продолжали звучать лишь скрипки, трепетная основа, уровень громкости которой вторил шуму праздника: когда звучала музыка, долетали и взрывы хохота, а вслед за этим все стихало, чтобы через некоторое время зазвучать вновь. Общее впечатление получалось в высшей степени странное, а к нему еще добавлялись огни и ветер. Казалось, что дом – это поезд, то проезжающий мимо оживленных станций, то ныряющий в темные и пустынные туннели. Эти пульсирующие порывы погасили несколько свечей в беседке. Было похоже на бьющееся сердце: огни, взрывы смеха, вальсы и порывы ветра мерцали, как головокружительная панорама, ее сменял фрагмент немых сумерек, и снова – праздничная систола. В окнах мелькали силуэты, лица, руки с поднятыми бокалами.

И снова грянул хор:

И вдруг – беззвучный взрыв света. Рульфо вынужден был отвести взгляд.

– Развлекаются, – заметила Ракель.

Оба отвернулись. Ослепительный свет казался застывшим, как снимок пожара. И смех, и музыка продолжались, но как-то выцвели и стали менее заметными. Все вокруг слилось в одну нескончаемую вспышку, удлинившую тени арок беседки, персонажей в лакейских ливреях, Рульфо и Ракель, преобразив их в дорожки черного бархата. Воздух стал прохладнее, и холод этот, казалось, шел оттуда же, откуда и свет: дом словно превратился в огромную сосульку. «Гласные» Артюра Рембо, определил Рульфо.

Момент был не самый подходящий, чтобы упрекать ее в чем бы то ни было, и он это понимал, но не мог упустить возможность получить хоть какие-нибудь разъяснения до того, как все для них будет кончено. Слова его сгустились облачками пара под этим полярным сиянием.

– А почему ты подсунула мне фальшивую фигурку?

И хотя видеть лицо девушки он не мог, голос ее, проникнутый абсолютной твердостью, он слышал отчетливо:

– Потому что, если бы ты заставил меня отдать тебе настоящую, тебя уже убили бы. К тому же я чувствовала, что настоящую необходимо спрятать, хотя и не могу объяснить тебе почему…

– Тебе сказала об этом во сне Акелос?

– Нет. Я обманула тебя. Больше снов я не видела. Это предчувствие.