Ник Кейв - Смерть Банни Манро

— Джорджия, послушайте. Я собираюсь задать вам очень искренний вопрос, вопрос из самого сердца. Можно?

— Задавайте.

— Что бы вы сказали, если бы одинокий, истосковавшийся по любви и немного пьяный мужчина средних лет посреди ночи нагрянул к вам с визитом?

— Как, прямо сейчас? — Но голос Джорджии кажется электронным, будто это записанное на автоответчик сообщение.

— Я расцениваю ваш ответ как “да”, — говорит Банни.

— Банни, где вы? Он поворачивает ключ в замке зажигания, и “пунто” с несвойственной ему уверенностью (Банни даже успевает подумать: “Что это с ним?”) тут же с ревом заводится.

— Где я? — задумывается Банни. — Ох, Джорджия, знали бы вы, где я. Я, бля, повсюду! Банни защелкивает телефон и кидает его на соседнее сиденье. Он замечает, что две лужицы у него под ногами слились в одну большую, и от этого Банни так и переполняют эмоции — он уж не знает почему. Он закрывает глаза и слышит, как большая черная волна ударяется о дамбу и окатывает “пунто” столбом пены, отчего машину подбрасывает, и Банни надеется, что он не уснул. Он открывает бардачок, достает оттуда список клиентов, находит адрес Джорджии и сворачивает на пустынную улицу. Линию электропередач порвало, провод извивается черной змеей, шипя и рассыпая искры, и по залитой дождем улице движется в сторону “пунто”. Банни кажется, что черная змея нарочно ищет именно его и что, если она до него доберется, он умрет. А еще он думает о том, что, возможно, все это ему только мерещится, что на самом деле это мираж, или иллюзия, или ужасное видение, или что-то типа того, и тогда он проговаривает сквозь зубы:

— Гром гремит, гроза грозится, но меня не испугать!

А потом нажимает ногой на газ и движется — в замедленной съемке — вниз по улице.

Он кружит по городу, голос Джорджии отступает, и Банни с киберуверенностью говорит себе: “Я — великий соблазнитель. Я работаю по ночам”. Полотнища темноты, еле пробиваемые его фарами, окружают Банни глухой стеной, но он чувствует себя так, будто мог бы сейчас откинуться в кресле и закрыть глаза, а верный “пунто” отвезет его куда следует. С тех пор, как он свернул с набережной, ветер утих, и ночь перестала заливать машину дождем, и большая белая задница Джорджии идеально вписывается в порнографическое облачко, висящее у Банни над головой. “Пунто” окутывает призрачная тишина, и Банни не слышит ничего, кроме своего собственного ровного и непрерывного дыхания.

Из ночного мрака выныривает квартал Велборн, похожий на левиафана — черный и библейский, — и Банни паркует машину у скамейки, которая на этот раз пуста, на ней нет ни толстяка в цветочном платье, ни подростков в капюшонах. Банни выходит из машины, в мокром костюме, с приклеенными к голове волосами, но ему наплевать — все равно он великий соблазнитель. Он работает по ночам.

Банни входит в темное брюхо подъезда, и глаза ему обжигает едким запахом мочи и хлорки, но ему нет до этого никакого дела. Он чувствует, как гениталии так и кидаются ему в руку, когда он сжимает их сквозь промокшие брюки, и по лестнице он поднимается бегом, перепрыгивая через три ступеньки, хотя уже и не помнит, чтобы вообще разговаривал по телефону с Джорджией. Он дрожит в ледяном, пропитанном водой костюме и — работает по ночам.

А и плевать.

Банни идет по балкону мимо дверей квартир, но вынужден возвращаться, потому что пропустил номер 95 — на лестнице выключен свет. Он прижимается лицом к окну, и ему кажется, будто в дальней комнате мерцает не то свеча, не то ночник, не то еще что-то такое — и он не может сдержать улыбки, потому что уверен — и прямо чувствует, как бегут мурашки по спине, — уверен как ни в чем другом, что в той слабо освещенной дальней комнате Джорджия ждет его, она раздета и стоит на четвереньках, широко разведя в стороны колени, ее груди покачиваются из стороны в сторону, а задница поднята к небесам, и ее гребаная щелка витает в воздухе как самая прекрасная вещь, какую только можно представить себе в этом дерьмовом, вонючем, заразном долбаном мире, и все, что от него требуется, это поправить вставший в штанах член (что он и делает) и толкнуть дверь (закрытую на легкую щеколду), и тогда она распахнется (он толкает, но она не распахивается). Банни стучит в дверь и шепчет в замочную скважину: “Джорджия”. Ничего не происходит, поэтому он колотит в дверь кулаком, а потом опускается на колени и произносит ее имя в кошачью дверцу — самым громким шепотом, на какой только способен. И еще раз произносит ее имя. Неожиданно, ну просто совершенно неожиданно, по всей квартире зажигается свет. Дверь открывается, и на пороге появляется мужчина в нижнем белье, который держит в руке большую пустую сковородку с тефлоновым покрытием. Банни с пола очень хорошо видно чрезвычайно грубое изображение Вуди Вудпекера (он выглядит как-то порочно: хитро щурится и курит сигару), вытатуированное на лодыжке мужчины. А еще Банни видно, что у мужчины со сковородкой один ноготь на ноге поражен какой-то инфекцией.