Ник Кейв - Смерть Банни Манро

— Ну да… Уже совсем ночь, я перезвоню завтра, — говорит Джорджия, и Банни кажется, что из трубки до него доносится тихое дыхание спящего ребенка и ужасное затянувшееся одиночество.

— Вы хотя бы примерно представляете себе, какого размера хрен у слона? — спрашивает Банни.

— Эм-м… Может, мне лучше…

— Он у него… О-о… Он у него просто слоновий! Банни вскакивает на ноги, комната закручивается спиралью и начинает медленно разматываться обратно. Банни тщетно пытается ухватиться за воздух и с криком “Бревно!” валится, как срубленное дерево, на пол между двух кроватей.

— Не надо было мне звонить, — говорит Джорджия, и Банни поднимается на четвереньки.

— Джорджия… — проговаривает он. — Джорджия. Вам не просто надо было звонить, а надо было позвонить еще давным-давно. Я лежу здесь и слетаю с катушек, думая о вас.

— Правда? Банни встает, прижимая трубку к уху, и смотрит на спящего сына. Его охватывает столько чувств одновременно, что он едва собирается с мыслями, чтобы взять с прикроватного столика ключи от машины.

— Разве вчера вы этого не почувствовали? — спрашивает Банни почти шепотом. — Притяжение… Искры — бац, бац, бац!

— Вы правда видели искры? — спрашивает Джорджия. Банни изображает злодейский побег из гостиничного номера, оставляет телевизор включенным и закрывает за собой дверь. Коридор по цвету и на ощупь напоминает китовую шкуру, и Банни перемещается по этой шкуре шагами одновременно комичными и наводящими ужас — и у него под ногами разматывается длинный ковер цвета горчицы.

— Ну конечно, видел! Э-лек-три-чество, детка! Бау, бац! Бац! — кричит он в трубку.

— Вообще-то вы мне очень понравились, — говорит она.

— Гром гремит, гроза грозится, но меня не испуга-аать! — поет Банни.

— Эм-м… Банни?

— Мамма миа! Мамма миа! Мамма миа, лэт ми гоу! — не унимается он.

— Банни, с вами все в порядке? Банни спускается по лестнице, по шагу на каждую ступеньку, но рискованным способом — задом наперед, после чего ленивцем повисает на перилах, выкидывает в воздух одну руку и поет безумным оперным голосом:

— Вельзевул припас его, черта для меня! Меня-а-а! Меня-а-а! Меня-а-а-а-а! Банни проходит через пустынное фойе отеля “Empress”, и всю дорогу его не покидает мысль: “Как странно. Где все?” Миновав пустую стойку регистрации, Банни говорит в трубку очень серьезным голосом:

— Джорджия, я должен вам кое-что сказать, потому что мне кажется, что между нами не должно быть всякой там хрени. Ну, знаете, вранья и всего такого…

Ответ Джорджии раздается откуда-то из иного мира, далекий и не вполне реальный.

— Эм-м… Хорошо, — говорит она.

— Потому что я уже сыт по горло всем этим дерьмом, понимаете?

— Понимаю. И что же вы хотите мне сказать?

— Я пьян. Банни заталкивает в рот еще один “ламберт-ибатлер”, прикуривает и спускается с порога отеля на набережную, где его встречает такой жестокий шторм, что Банни падает на землю. Пиджак вздымается на спине и накрывает его с головой.

— Черт подери! — орет Банни в трубку. — Джорджия, подождите минутку! Банни видит, будто в замедленной съемке, как огромная морская волна разбивается о стену набережной, а потом ее подхватывает ветер, гигантской простыней сюрреалистично переносит через дорогу и набрасывает прямо на Банни. Он отыскивает глазами “пунто” и на четвереньках ползет в его сторону. Соленые струи дождя стекают по его лицу, и Банни замечает, что на набережной нет ни одной машины и почти все фонари погашены. Заглушая ураган, раздается скрежет и гром металла, и трещина молнии открывает взгляду Банни остов Западной пристани. Ветер колотит в окна “пунто”, Банни с огромным усилием оттягивает дверь и, собравшись с духом, карабкается на сиденье. Он сидит в машине насквозь промокший и видит перед собой суперкривой кадр, сделанный субъективной камерой: лужа зеленой морской воды у него под ногами.

— Джорджия? — изумленно и будто во сне произносит он.

— Что там происходит, Банни? У вас все в порядке? Голос Джорджии не похож ни на один другой из всех, которые доводилось слышать Банни, и он даже начинает сомневаться, действительно ли он ее слышит.

— Секундочку, — говорит он. Он смотрит на себя в зеркало заднего вида и видит человека, который вполне мог бы быть им, но почему-то это все-таки не он. Он помнит себя другим. Черты лица, похоже, никак не связаны между собой, и вообще произошло какое-то общее оседание. Глаза ввалились в орбиты, и в щеках появилась развращенная вялость, а когда Банни пытается улыбнуться, он напоминает себе хитрый желтозубый “безендорфер” миссис Брукс. Кожу с лица содрало соленым ветром, а спираль челки свисает со лба использованным презервативом — но на самом деле это не презерватив, просто Банни выглядит не так, как обычно, и к тому же понятия не имеет, куда собрался ехать.