Ник Кейв - Смерть Банни Манро

— Спокойной ночи, пап. С преувеличенной осторожностью мальчик переступает через груды скомканной одежды, которые лежат тут и там, будто спящие животные, кажется, что оступись он — животные проснутся. Он идет в коридор, где за день беспрерывного хождения шоколадные хлопья плотно впечатались в ковер, и направляется к своей комнате. Краем глаза он видит страшную закрытую дверь родительской спальни и ключ, который с немым укором торчит из замка. Баннимладший сжимает губы и зажмуривается. Он принимает решение не открывать глаза до тех пор, пока не окажется в безопасности своей комнаты. Весь остаток пути до двери детской он движется по коридору как слепой, держась за стену. Он дотрагивается рукой до прикрепленного к двери скотчем плаката с изображением мультипликационного кролика, у которого выставлен вперед средний палец, и нащупывает пластмассовые буквы в верхней части плаката, из которых сложено “б-а-н-н-и-к-р-о-л-и-к”. Он толкает дверь, входит в комнату и только после этого открывает глаза.

Переодевшись в пижаму, Банни-младший откидывает край одеяла и ложится в постель, а потом дотягивается рукой до выключателя и гасит свет. Его убаюкивают приглушенные звуки аплодисментов, доносящиеся из гостиной, он рад, что папа рядом. Над головой у него медленно вращается мобиль из девяти планет солнечной системы, выкрашенный люминесцентной краской, — он приходит в движение всякий раз, когда мальчик ворочается в постели. Глядя на вращающиеся планеты, Банни-младший перебирает в уме все, что ему известно о каждой из них. Например, Сатурн изнутри похож на Юпитера — у него в середине такое же каменное ядро, а дальше — слой металлического водорода и слой водорода молекулярного. Еще в нем есть частички льда — Банни-младший узнал об этом из энциклопедии, которую ему подарила мама на день рожденья, когда ему исполнилось семь. У него возникает смутное желание, чтобы папа пришел и посидел с ним, пока он пытается уснуть. Ему кажется, что должно пройти две тысячи световых лет, прежде чем он сможет заснуть. Он засыпает.

А тем временем в гостиной Банни продолжает смотреть телевизор — без интереса, без внимания, без какой-либо вообще заметной глазу когнитивной реакции. Время от времени он задирает голову и опрокидывает в себя банку пива. И открывает новую. Он бессмысленно таращит глаза. Как на автомате, посасывает сигарету. С безразличием робота проделывает все это снова. По мере того как синий вечер в оконной раме превращается в темную ночь, мешочки в уголках его глаз, отвечающие за эмоции, начинают подергиваться, на лбу собираются складки и в руках появляется дрожь.

Затем, совершенно неожиданно, Банни вскакивает на ноги и, будто весь вечер готовился к этому, бросается к буфету (добытому Либби на блошином рынке в Льюисе) и открывает дверцу из матового стекла. Банни заглядывает внутрь и возвращается на диван с бутылкой односолодового виски и низким тяжелым стаканом. Наливает и залпом выпивает. Фыркает, сгибается пополам, трясет головой и повторяет то же самое еще раз. Потом короткими ударами указательного пальца выбивает номер на мобильном телефоне. Его соединяют, но не успевает раздаться мурлыкание гудков, как из трубки вырывается ужасный затяжной кашель, глубокий и мокрый — и Банни вынужден отставить трубку на расстояние вытянутой руки от уха.

— Папа? — говорит Банни спустя какое-то время. Кашель его всерьез встревожил, и первая половина слова неожиданно выходит у него какой-то слишком резкой — это еще не совсем заикание, но что-то очень на него похожее, будто слово вырвали у него изо рта, как гнилой зуб.

— Папа? — снова говорит он, прижимая телефон подбородком и зажигая очередную сигарету. Кашель прекращается, и Банни слышит, как яростно втягивается воздух сквозь зубной протез, который отцу велик, и звук этот больше, чем что-либо еще, напоминает корзину, полную рассерженных змей. А потом — клокочущий и полный раздражения вопрос:

— Чего?

— Папа, это я, — говорит Банни и тянется за бутылкой, чтобы налить себе еще, но рука от волнения дергается во все стороны.

— Кто? — орет отец.

— Папа, мне нужно тебе кое-что сказать.

— Кто ты, мать твою, такой? — снова орет старик, и Банни слышит, как щелкает его вставная челюсть. Голос отца кровожаден и безумен.

— Это я, — вся рука Банни дергается с такой силой, что можно подумать, будто он кому-то машет, или у него эпилепсия, или же он только что вымыл руки и обнаружил, что их нечем вытереть, ну или что-то еще вроде того. Он проглатывает виски, морщится, трясет головой, затягивается сигаретой и чувствует, что теперь дрожит уже все его тело.