Антология - Україна-Європа

– Может, зайдете? – спросил вежливо пограничник.

– Может, и зайду, – ответил старик, но с места не сдвинулся.

– Пожалуйста! Заходите, – повторил свое приглашение служивый. – У нас и чаек есть, и кое-что покрепче!

– Что же это? – удивился вслух старик. – Вы что, всех подряд готовы к себе приглашать? Да и разве разрешено пить на пограничном пункте?

– Сегодня можно, – вздохнул пограничник. – Сегодня такой день, что можно.

И он открыл дверь, вошел в домик и оглянулся. Старик тоже подошел к порогу. Поднимая по ступенькам несгибавшуюся в колене левую ногу. Вошел.

В большой комнате пограничного домика пахло корицей и гвоздикой. На маленькой электроплитке в эмалированной кастрюльке грелся глинтвейн. На подоконнике стояла бутылка «Жальгириса» и маленькие стопочки. А на стене над письменным столом висел портрет президента Адамкуса.

Старик уставился на президента, потом, покачав головой, обвел разочарованным взглядом трех пограничников.

– Мы закрываемся, – грустно пояснил старику незнакомый офицер и развел руками, показывая, что больше он ничего сделать не может.

– Границу закрываете? – переспросил старик.

– Наоборот. Открываем. А пограничный пункт закрываем.

– И куда вас переводят?

– Кого куда, – вздохнул третий. – А я, наверное, уеду за границу…

– Да, наверняка есть страны, в которых не хватает пограничников, – кивая, совершенно серьезно произнес старик.

Офицеры улыбнулись.

Ровно в полночь на рабочем столе под портретом президента Адамкуса зазвонил телефон.

Старший по званию пограничник снял трубку, представился. Выслушал собеседника, видимо еще более старшего по званию, стоя и уважительно, а потом как-то совершенно спокойно и по-дружески вздохнул и произнес «Gerei!»

– Приказано поднять шлагбаум, – грустно вымолвил он и посмотрел задумчиво на портрет президента Адамкуса.

И старик, и двое других пограничников тоже перевели взгляды на Адамкуса.

А старший по званию уже смотрел на монитор компьютера, где шесть квадратов выдавали изображение с камер наблюдения. Черно-белая метель делала все квадраты одинаковыми. Только на одном из них изредка прорывалось лучше освещенная картинка с пограничным шлагбаумом.

Офицер, прикипев взглядом именно к этой картинке, потянулся рукой к установке дистанционного управления и нажал толстую зеленую кнопку. Однако на картинке ничего не произошло. Он еще раз нажал. Вздохнул.

– Опять механизм замерз! Пошли поднимать! – скомандовал он, встав из-за стола.

Густой снег нового дня, валивший с неба, немного отпрянул от раскрывшейся двери пограничного домика.

– Ого как метет! – вырвалось у одного из вышедших на порог.

Скрипнули ступеньки под ногами. Трое пограничников и старик приблизились к шлагбауму. Старший по званию пограничник наклонился к шлагбаумной тумбе, открыл дверцу блока управления. Разблокировав полосатую стрелу, он позвал коллег и они втроем вручную подняли длинную, должно быть пятиметровую полосатую стрелу.

– Спасибо! – сказал им старик и зашагал по более не перекрытой шлагбаумом дороге.

– У вас хоть паспорт есть? – окликнул его один из пограничников.

– Есть, – оглянулся тот на ходу. – Конечно, есть!

– А зовут вас как?

– Кукутис! – ответил старик.

– Это имя или фамилия?

– И то, и другое! – крикнул Кукутис и перешел границу видимости. Увеличивающееся с каждым его шагом пространство от шлагбаума и дальше метель заполняла живым снегом.

Пограничники торопливо вернулись в служебный домик, лишенный будущего.

– Запиши, – скомандовал старший пограничник своему коллеге. – Первым без предъявления документов границу перешел Кукутис Кукутис! Как ему только живется с таким именем?!

Коллега, усмехнувшись, кивнул и взгляд его быстро нашел лежавшую на подоконнике ручку.

– Паспорт! – насмешливо шептал сам себе старик Кукутис, лихо занося при каждом втором шаге вперед свою несгибающуюся правую ногу. – У меня в каждом кармане по паспорту! И все они мои!!!

Сколько той Европы?! Он ее уже прошел из конца в конец десятки раз! И до своей деревянной ноги, и с нею. Больше всего ему нравилась когда-то Пруссия, Восточная Пруссия. Она была почти родной, как двоюродная сестра. Он ее знал если не с рождения, то уж явно с младых лет и до того странного момента, когда она растворилась в истории. Этот момент длился довольно долго, несколько лет Кукутиса не отпускало ощущение, что где-то рядом варится суп из кислой капусты. В большом казане, висящем на крюке над костром. Запах этого супа догонял Кукутиса то на одной дороге, то на другой. И вдруг он заметил, что пропали пруссы. Были, встречались на пути, улыбались своей особенной мелкой улыбкой. И вдруг пропали. Когда он спросил у встречного поляка, куда они делись, поляк ответил: «Их убили литовцы!» Поляк, видимо, литовцев не любил и в Кукутисе тоже литовца признал. Поэтому так и сказал. А Кукутис поначалу поверил. Он вспомнил, что ему говорили про пруссов литовские крестьяне. А говорили они, что пруссы не умеют любить и поэтому у них почти не бывает детей. И действительно, ни разу вдоль дороги, проходя через прусские села и городки, он не видел детей, не слышал детских голосов и смеха. «Вымерли?» – задался он вопросом. И кивнул. А если вымерли пруссы, то и понятно, почему сама Пруссия пропала. Растянули ее по кускам поляки и русские. А литовцы себе от Пруссии ничего не взяли. Ну, почти ничего! Один Мемель с окрестностями. А значит, соврал поляк, тот, который сказал, что пруссов литовцы убили. История ведь показывает, что если один народ убивает другой, то земля убитого народа сразу переходит к народу-убийце. А к литовцам никакой такой земли не перешло. Почти вся прусская земля оказалась вдруг частью России и называться стала Калининградской областью. А в Литве как было мало земли, так и осталось мало. Хотя в старые времена, много веков назад, Великое княжество Литовское было самым большим царством Европы. И тогда было Европе в этом княжестве уютно. И полякам, и пруссам, и тем малым народам, которые еще не придумали, как себя называть.