Игорь Ефимов - Седьмая жена

Теперь у нас была наживка. Мы нарезали рыбу на кусочки и насадили их на крючки. До темноты мы поймали еще дюжину разных рыб!

За ужином все прославляли Пабло-Педро. Он сидел во главе стола с перевязанной рукой. Он очень горд собой. Но для меня он загадка. Никакого благоговения перед собственным телом. Завидую. Боюсь. Немного презираю.

Идея капитана сработала. Но не совсем. Роса действительно собралась за ночь в перевернутой, оставленной на палубе крышке. На дне набралась лужа в полстакана. Но когда Пабло-Педро попытался высосать ее через трубочку, сразу начал плеваться. Вкус мазута. Придется мыть и скрести крышку целый день.

Зато у нас теперь много рыбы. Ловили все утро. Я показал всем, как делать надрезы на рыбьих спинах и выдавливать сок. Жажда была очень сильна. Пили сок не морщась. Даже «морской подкидыш» проглотил несколько ложек.

Капитан содрал со стены телефонный провод. Из него получилась прочная леска, к которой мы привязали самый крупный крючок. На него насадили летающую рыбу. И вскоре поймали на нее рыбу до-раду. Она имеет за жабрами острую кость в форме крючка. Я читал, что дикари, не знающие железа, пользуются ею для рыбалки. Мы попробовали привязать такой костяной крючок к нитке. Вскоре поймали неплохую макрель. Ловить приходится круглый день. Нелегко накормить и напоить четырех человек одной рыбой. Даже четырех с половиной. Начинаешь понимать эскимосов.

Впервые Антон встретил будущую жену-5 в приемной у адвоката. Он запомнил ее, потому что несколько раз поймал на себе ее долгий – над журнальным столиком, над машинкой секретарши, ему одному, на грани бесстыдства – неотрывный, печальный взгляд. Войдя в кабинет, он спросил у адвоката, кто это.

– Тяжелый случай, – махнул рукой адвокат. – Муж оставил ее с двумя детьми после десяти лет брака. Ушел к кассирше из банка, с которой у него был пятилетний роман. Негритянка, между прочим. И теперь пытается высудить у жены не только дом, но и детей. Я ей внушаю, что она должна быть очень осторожна, что по нынешним диким временам и неверный муж может извернуться в победители, если ему дать зацепку. Но она все пропускает мимо ушей. Ей главное, чтобы в контракт был включен один пункт: его письменное подробное объяснение, ответ на вопрос «почему?».

Все же эта первая встреча была такой мимолетной, что Антон вскоре забыл о ней. Его собственный бракоразводный процесс отнимал у него все силы. Он до сих пор был в шоке. Он оказался совершенно неподготовлен к роли оставленного. О, как он понимал теперь своих прежних брошенных жен! Волна сострадания к ним проходила через сердце, оставляла соленый, болезненный след, и вслед за ней катилась волна вины, а там, глядишь, и волна гнева на всех оставляющих, которая, естественно, сливалась с волной злобы к жене-4, посмевшей нанести ему – неважно, что поделом! неважно, что возмездие! – такой удар. Его адвокат возвращался после схваток с Симпсоном измочаленный, униженный, готовый капитулировать по всем пунктам. Антону приходилось выжимать из себя остатки воли, чтобы делиться с ним и гнать обратно в бой.

Второй раз он увидел брошенную женщину в аэропорту. Она не узнала его или просто не заметила в толпе прилетевших. На всякий случай он кивнул ей, проходя мимо. Все же что-то показалось ему странным в ее позе, в остекленевших, сияющих глазах. Он осторожно вернулся и стал наблюдать. Ее взгляд был устремлен на двух немолодых друзей, обнимавшихся посреди прохода. Может быть, это были братья. Родом из Афин. Или из Барселоны, Неаполя, Бейрута, Танжера, Тель-Авива, Каира. Во всяком случае, такие страсти, такие бандитские усы, такие нежности, такое безразличие к неудобствам остальных – протискивавшихся мимо – пассажиров могли произрастать только на берегах Средиземного моря.

Она смотрела на них, сцепив пальцы перед грудью, как смотрят на любимого певца, дотягивающего последние ноты любимой арии. Чтобы вот-вот вскочить, бешено зааплодировать, ринуться к сцене с цветами. Антон и правда ждал, что она побежит к ним, протиснется внутрь их объятия, окажется сестрой, племянницей, дочерью. Но нет – она только проводила их взглядом и снова стала всматриваться в толпу. Она явно не обращала внимания на проходивших мимо, никем не встречаемых одиночек. Но вот увидела бабушку, к которой, растопырив ручонки, бежал пятилетний внук, – и снова сцепила пальцы перед грудью, замерла.

Антон пожал плечами и пошел прочь. Он отогнал мелькнувшую догадку, как отмахивают – не прикасаясь – осу, стараясь не напороться на таившуюся в этой догадке жало-жалость. Но неделю спустя он снова был в том же аэропорту, у той же калитки, теперь уже в роли встречающего. И нескладная тринадцатилетняя Голда шла к нему по проходу, с солдатской («пусть уродство! пусть в пятнах! зато ни у кого больше такой нет!») санитарной сумкой на плече. И ее улыбка из-под мрачно нависающих кудряшек была как нежданный, незаслуженный подарок. И пока они шли обнявшись по проходу, он вдруг снова напоролся на восторженный взгляд брошенной женщины, стоявшей на своем обычном месте, – им одним теперь посвященный, радостью чужой встречи упивающийся. Антон не был готов и не успел отмахнуться. Он понял, зачем она приезжает в аэропорт, и жало впилось ему где-то совсем-совсем рядом с давно не шевелившейся, словно в морозильник засунутой любовной горошиной.