Ирвин Шоу - Растревоженный эфир

— Если я соглашусь выступить, кто должен одобрить мою речь?

— Никто. Тебе никому не придется ее показывать. Так что?

Арчер замялся, оглядел студию. О'Нил только что вернулся и, привалившись к стене, наблюдал за ним и Бурком. В темно-синем костюме и черном галстуке О'Нил смахивал на детектива.

— Дай мне свой телефон. Я позвоню тебе завтра.

Бурк вздохнул.

— А чего ты ждешь от сегодняшнего вечера? — спросил он. — Полагаешь, тебе будет знамение свыше? — Однако Бурк написал номер своего телефона на клочке бумаги и протянул Арчеру. Он уже повернулся, чтобы уйти, но вновь посмотрел на режиссера. — Слушай, ужасно хочется выпить. А я опять на мели. У тебя…

— Извини. — Арчер покачал головой. — Триста — очень круглая цифра. Легко запоминается. Давай не будем ее менять.

Бурк печально улыбнулся.

— Я тебя ни в чем не виню. Не считаю, что ты хоть в чем-то виноват. Тому, что пишут в газетах, верить нельзя.

Он махнул режиссеру рукой и вышел. «Почему так получается, — думал Арчер, глядя на закрывающуюся за ним дверь, — что многие люди, рассчитывающие на твою помощь, столь объективны? Может, когда я окажусь в положении Бурка, у меня тоже прибавится объективности?»

Вернулся Бревер, надевая на ходу пальто. Арчер, О'Нил, Барбанте, Леви и звукоинженер спустились вниз и уселись в такси. О'Нил назвал водителю адрес похоронного бюро на Второй авеню. Пятеро мужчин в толстых зимних пальто едва втиснулись в кабину. По пути они говорили о чем угодно, только не о Покорны и не о статье, в которой неоднократно упоминался Арчер. По мнению режиссера, они были похожи на клерков, отпросившихся из конторы, чтобы поехать на ипподром.

Похоронное бюро располагалось на углу шумного квартала в районе Двадцатых улиц. Соседнее помещение занимал итальянский продовольственный магазин. В витринах красовались аппетитные сыры. Трое фотокорреспондентов поджидали их у входа. Они сфотографировали и Арчера, и О'Нила, как только те вылезли из такси.

В небольшом зале на складных стульях лицом к гробу сидели двадцать или двадцать пять человек. Тихий шепот смолк, когда пятеро мужчин вошли в зал. Все головы повернулись к ним. На лицах собравшихся не отражалось никаких эмоций. В большинстве своем они походили на беженцев, какими тех показывали в кино. Одежду они, по-видимому, покупали на барахолках тех стран, откуда приехали в Америку, и у Арчера сложилось впечатление, что и держатся они друг за друга, пребывая в уверенности, что толпой прятаться легче, чем по одному. У гроба лежали цветы, удивительно чистые и нежные на этом мрачном фоне, их будоражащий аромат смешивался с благоуханием ладана, которым в похоронном бюро старались перебить запах прежних смертей.

Арчер и другие мужчины, работавшие в программе, скромно уселись в последнем ряду. Арчер не знал, что делать со шляпой. Некоторые из пришедших попрощаться с Покорны сидели в шляпах, другие — с непокрытыми головами. Раввина он не видел. Если тот и пришел, то не в ритуальной одежде. Арчеру не хотелось оскорблять религиозные чувства верующих, но в шляпе на голове он чувствовал себя уж очень неловко, тем более что половина других мужчин шляпы сняли. Решительным жестом режиссер взялся за шляпу и положил ее себе на колени. Бревер, сидевший рядом, незамедлительно последовал его примеру.

Миссис Покорны и еще двое мужчин стояли у гроба и, похоже, о чем-то спорили, пусть и очень тихими голосами. Арчер не мог разобрать ни слова. Платье миссис Покорны надела черное, а вот пальто — серое, потому что другого у нее просто не было. Лицо же, решил Арчер, нисколько не изменилось, осталось прежним. На таком лице нет места горю. Зато всегда присутствует злость, и за прошедшие три дня ее не прибавилось и не уменьшилось. Когда режиссер входил в зал, миссис Покорны на него даже не взглянула.

Внезапно, словно аргументы двух мужчин, худощавых, едва достававших ей до плеча, надоели миссис Покорны, она отошла к стене, рассчитывая, что они от нее отстанут. Но мужчины последовали за ней, и вдоль стены маленькая группа сместилась к последним рядам, так что теперь Арчер мог слышать их разговор.

— …Я повторяю, — говорила миссис Покорны, — ему не нужна религиозная служба.

— Но, мадам, — с мольбой в голосе возразил ей один из мужчин, лет пятидесяти, пониже ростом, — он был евреем, над его телом необходимо произнести молитву. — Мужчина говорил с сильным акцентом, а выглядел как профессор математики. — Я не думаю, что будет правильно, мадам, особенно в такое время, лишать его душу религиозного утешения. Я взял на себя смелость пригласить сюда раввина Фельдмана. Он готов…