Ирвин Шоу - Растревоженный эфир

— Объявляется перерыв до часу дня. Желающие могут пойти на похороны Манфреда Покорны, который раньше писал музыку для нашей программы.

Актеры встали, очень тихие, сдержанные, на этот раз обошлось без веселых шуточек и выкриков, которыми обычно сопровождался перерыв репетиции. Покорны они отдали должное тем, что, выходя из студии, разговаривали полушепотом.

— Клемент, ты сможешь меня подождать пять минут? Мне надо подняться наверх. А в похоронное бюро я бы хотел поехать с тобой.

Арчер кивнул:

— Я подожду тебя здесь.

Бревер вышел. В синем костюме он напоминал лесоруба, собравшегося в церковь.

Арчер подошел к Эрресу, который читал газету.

— Вик, разве ты не идешь с нами?

Эррес оторвался от газеты.

— Скорее нет, чем да. Война отбила у меня страсть к похоронам. Я больше не хочу общаться с трупами. — Он криво усмехнулся. — Ничего не могу с собой поделать. Извинись перед остальными.

— И все-таки, — не отступал Арчер, — я думаю, что ты должен пойти.

— Я одет не по форме. — Вик коснулся галстука.

— По пути можно заскочить в магазин и купить черный.

Эррес покачал головой:

— Честно говоря, я бы не пошел на похороны, даже если бы вырядился, как гробовщик.

— Из уважения к Покорны, — стоял на своем Арчер. — Из уважения к его друзьям.

— Уважения к чему? — насмешливо спросил Эррес. — К ста шестидесяти фунтам трупятины? И я не уважаю Покорны. Он был бесхребетным слизняком и слинял из этого мира, как только перед ним возникла настоящая проблема. Что же касается его друзей… — Эррес рассмеялся горьким смехом. — Они пребывают в печали и испытывают чувство вины, а потому думают, что облегчат душу, посидев час в похоронном бюро, прежде чем тело увезут на кладбище. Так вот, я за собой вины не чувствую, и мне есть о чем скорбеть помимо Покорны. Я очень надеюсь, что после моей смерти у кого-нибудь хватит ума по-быстрому бросить меня в мусоровоз и своим ходом отправить на свалку. — Он невесело улыбнулся Арчеру. — Улавливаешь идею, приятель?

— Конечно, — сухо бросил Арчер.

Он уже начал отворачиваться, чтобы задать какой-то вопрос Барбанте, сидевшему через три стула, откинув назад голову, закрыв глаза и вытянув перед собой короткие ноги. За утро Барбанте не произнес ни слова. Как обычно, выглядел он очень сонным.

— А ты это видел? — остановил Арчера Эррес, протягивая ему газету. Так называемое либеральное издание, практически в каждом номере выступавшее в защиту коммунистов. Вик постучал пальцем по колонке обозревателя. — Этот господин сегодня проехался по тебе танком.

— Что? — Арчер взял газету, уставился на колонку. В нескольких абзацах увидел свою фамилию. Но читать колонку очень уж не хотелось.

— Д.Ф. Робертс, — пояснил Эррес. — Любит вкладывать свои мысли в головы тем, кто не способен думать. Сегодня утром он крепко на тебя обиделся. По его разумению, ты — авангард фашистов. И, соответственно, убийца музыканта. Робертс говорил с миссис Покорны, а уж у нее нашлось, что сказать.

Эррес закурил, пристально наблюдая за Арчером, пока тот читал колонку. Обозреватель не утруждал себя выбором слов. И миссис Покорны не сочла нужным что-либо скрывать. Написанная резким газетным языком, колонка била наотмашь. Арчер и Иммиграционная служба разделили лавры гонителей Покорны. Именно их старания привели к тому, что композитор решил свести счеты с жизнью. Читая колонку, Арчер не мог не почувствовать эффективности праведного тона, выбранного обозревателем. Если бы речь шла не о нем, осознал режиссер, он бы полностью одобрил колонку, от первого до последнего слова. Обозреватель клеймил позором Иммиграционную службу за стремление выслать из Америки человека, который двадцать семь лет назад в другой стране два месяца состоял в коммунистической партии. Арчер отметил, что обозреватель приводил те же самые аргументы, что и он сам, защищая Покорны. Что же касается самого Арчера, то он проходил у обозревателя жалким лакеем, готовым на все ради сохранения работы. Естественно, он набросился на композитора, стоило хозяевам программы сказать: «Фас». При чтении колонки Арчеру открылась еще одна истина: написана она была в том же воинственном и не терпящем возражений тоне, что и заметка в «Блупринт», с которой, собственно, все и началось. Политика разная, а стиль один, думал Арчер. Все политические статьи звучат так, словно их пишут под копирку миссис Покорны или ее двойник по другую сторону баррикад.

Арчер читал медленно. Нелегко продраться сквозь ложь, которую практически невозможно опровергнуть, ловко передернутые факты, звонкие, больно кусающие эпитеты, пристегнутые к твоей фамилии. Миссис Покорны, как выяснилось, сообщила обозревателю и о том, что Арчер предлагал ей скрыть самоубийство Покорны, так что в колонке приводился достаточно правдивый пересказ части разговора, в которой речь шла о халате и пузырьке из-под таблеток. «Господи, — подумал Арчер, — должно быть, эта женщина не расстается с записной книжкой». И на бумаге, над которой словно еще витала тень покойного, намерения Арчера, который действовал автоматически, стремясь уберечь память композитора, выглядели как неуклюжая попытка обелить себя и уйти от ответственности. «Если бы в колонке речь шла о ком-то другом, — предположил Арчер, — я бы решил, что человек этот — самый жалкий трус в мире».