Кэтрин Хайд - Заплати другому

Мотоцикл он поставил за магазином, на горке. Аппарат так ревел, что хозяин всякий раз испепелял его взглядом, когда Мэтт гонял движок на холостых слишком близко от магазина. У мотоцикла не было электронного стартера, или, точнее, тот, что был, не срабатывал. Не было у него и сигнальной лампочки нейтралки, так что приходилось немного возить мотоцикл вперед-назад, чтобы убедиться, что он стоит безопасно. На горочке это было не так-то просто. Трудно вести мотоцикл накатом, трудно быть уверенным.

Считая, что мотоцикл на нейтралке, Мэтт уселся в седло, ударил по стартеру, и его байк, все еще стоявший на первой скорости, рванул вперед с боковой подножки и завалился вместе с ездоком.

Ну вот, теперь еще недели три на ляжке будет красоваться синячище в форме бачка для горючего, но это еще не самое худшее. Силясь вновь вернуть мотоцикл в вертикальное положение, Мэтт увидел, что сломал ручку переднего тормоза. Стукнулся рулем и весь ободрал его. И задний тормоз тоже не слишком-то слушался. Мэтт закрыл глаза и чуть было не заорал. Но ночь была тихая, в домах по соседству жили тихие люди. Неприятностей не любил никто.

И потом, он уже раз попробовал такое. Стоял посреди улицы и проклинал байк во всех выражениях, какие только на ум приходили. Ни черта практически полезного не вышло. Мэтт развернул мотоцикл, вновь оседлал его и покатил с горки без мотора. Сбросил сцепление и завел движок с хода. Если бы только он с самого начала подумал об этом. Если бы подумал.

Он проскочил знак «стоп» на Камино, потому что иначе было нельзя, и никто не заметил. Вокруг – ни одного полицейского. Так что катил он по Камино на двадцати пяти [20] 25 миль в час, чуть больше 40 километров в час. , наполовину оттесненный к кромке. В таком случае, доведись ему неожиданно остановиться, за дальнейшее продвижение надо будет побороться. Пятеро ребят в «Шевроле» с низкой посадкой сбавили ход, двигаясь за ним, опустили стекла в окнах, принялись обзывать его и котиком, и мохнатиком, и кисой, и слабаком. Спрашивали, не сходить ли ему на курсы вождения. День выдался хуже многих, но в целом мало чем отличался от обыденной рутины.

Единственное, что Мэтт ненавидел больше дороги на работу, это возвращение домой и выслушивание ругани, мало чем отличающейся от драки. У него была палатка в заросшем заднем дворике на тот случай, если дела пойдут и впрямь из рук вон. Ему было девятнадцать, он понимал, что ему нужно собственное жилье, только не так-то это легко. Все хотят плату вперед за первый и последний месяц, никто не желает платить больше четырех с четвертью долларов в час никому, кто еще не дорос до двадцати лет.

Он выкатил к себе на дорожку и заглушил мотор. Поставил мотоцикл в центре стояночной стойки. Уже оттуда ему было все слышно, но он все же пошел внутрь. Каждому надо где-то быть, а Мэтт был дома.

Потом в столовой увидел письмо. Он еще никогда не получал писем. А это пришло от человека, о котором он даже не слышал. Ида Гринберг. Странно. Большой толстенный конверт. Почта принесла ему кипу страниц от Иды Гринберг.

Кто бы она ни была.

Знаете, что такое «странно»? Странно, это когда ты для других значишь намного больше, чем они когда бы то ни было значили для тебя. Я хочу сказать: намного-намного больше. Как жизнь на двух совсем разных планетах.

В таких делах я уже привык быть стороной страдающей. В свой первый год учебы в средней школе я по самые уши влюбился в девчонку. Звали ее Лаура Ферли. Бывало, лежал ночью в постели, произнося ее имя – мысленно, раз за разом. В ящике стола хранился карандаш, что она обронила в коридоре. Я держал его в маленькой коробочке обернутым в мягкую бумагу. Это, я говорю, было странно. Походило на какое-то, дьявол бы его взял, святилище или еще что. Еще я вырезал три ее фотки из школьного ежегодника и вставил в рамочку. Я с Лаурой так никогда и словом не обмолвился. То есть даже не поздоровался ни разу. Что-то не помнится, чтоб я хоть раз в глаза ей посмотрел. Зато желал всю жизнь прожить с нею. А если не получится, то думал, что всю жизнь проведу в мыслях о том, как у меня не получилось. А потом порой вдруг в голову приходило: узнай она про все про это, ё-моё, то-то удивилась бы.

Наверное, спросила бы: «Это какой Мэтт?»

Я не говорю, что считаю, будто миссис Гринберг была влюблена в меня, тут другое. Просто это странно. Я никогда не уделял ей внимания больше, чем любому другому покупателю в магазине. Вот только имя ее знал. Только говорил: «Здравствуйте, миссис Гринберг. Как чувствуете себя сегодня?»