Джеймс Келман - Перевод показаний

Это говорилось о моем товарище, которая была тогда, как ее устранили. Ее исчезновение было устранением. Так было сказано. Вот так, отдыхая той ночью, пришел и встал на колени около, где я лежал, я говорил, была поздняя ночь, я не спал, но вроде того. Там было одеяло, я завернулся в него, да, отдыхая, лежал в моих собственных мыслях, о временах до того, как она исчезла.

Я не могу сказать, что думаю о тех днях, плохие дни, злые дни, но я привыкал к этому отсутствию. Больше мне ее не увидеть. Больше мне ее не увидеть. Когда это может быть, если б увидел. Это было возможно невозможно, что может быть возможным, сама жизнь, вот она возможна, как мы это можем постигать, человеческие особи. Да, для некоторых и не для других, что за начальство, что за власть, есть ли у нас власть, контроль, который мы можем использовать так, что мы такое, кто отобран, кто приглашен, какие мы, мы, кто мы, которые делают выбор, принимают эти решения, схваченные другими, нас обольщают другие, взятые так, и у людей нет лиц, я же вижу, что нет, что никто не способен этого разрешить, потому что ничто и не разрешимо, или, может все мы должны исчезнуть, пусть весь наш народ исчезнет, нас уже нет в этом мире, нас из него стерли.

Такие вопросы, а между тем продление, продление. Как мы делаем это, да вот так. Вот так, отдыхая.

И я озяб к тому времени, завернулся в одеяло, как будто ушел за пределы сна, если бы когда-нибудь снова. Потому что, говоря о моем уме, нашем уме, что там у нас на уме, мы способны спать вечно.

Что должно было случиться. Она страдала. Что же мне снится,

думать о снах, о детстве, что его уже нет, хватит и хватит, хватит, этот безопасность, которого кто-то наметил, я, мы наметили его. Он это знал и все же сидел рядом со мной, рассказывая, как он доволен, я не понимал, что означает эта надменность. Он презирал нас, я так скажу, и потому разговаривал, и насчет меня, и меня презирал, я тоже ведь человек. Он бормотал. И это его бормотание начиналось, как шепот, как когда молятся, может он начинал молитву, что за молитву, голос был так негромок, что только я и мог расслышать его. Одинокий голос, монотонный, монолог. Эти монологи встречаются, люди так иногда говорят, это обычное дело, правда, не среди безопасностей. Но, верно, ему хотелось поговорить со мной, я это знал, а приступить он не мог, только начав с бормотания. Приходилось мне слушать это, и я слушал. Религия. Может это была религия. Я не знаю, возможно, кое-кто может сказать и так, бессвязность, задумчивость, доисторический идиотизм. Я в этих вещах смысла не вижу, никакого, и от него тоже. Бормотание понемногу менялось, но все это было вступлением, я знал, может он мне расскажет про то, как исчезла моя подруга, и о другой, теперь уже мертвой, о старухе, может скажет о тех временах.

Такие вот два вопроса.

Свет исходил из его головы. Черепа иногда испускают свет, и цвет его света голубоватый, цвет его черепа. Это не цвет жизни. Мертвые черепа, они голубые. Может мне разбить его череп, найти какой-нибудь камень и ударить с размаху, и череп треснет, расколется, яичная скорлупа, электрические искры. Он говорил, что люди, которых он умертвил, были людьми, как я [как он]. Это я мог разобрать, не шевелясь, не закрывая глаз. Он видел, что те открыты. Он говорил, что люди, которых он умертвил, были людьми, как он. Он это делал без злобы. Ни жестокости, ни варварства, ничего животного или, как некоторые говорят, зверства. Это не было отмечено варварством. Некоторые так и сказали бы. Я могу это сказать. Это говорят о других, да, и так, чтобы все могли видеть. Да, может он кого и запугивал, может был притеснителем для людей, но он отвечал за детей, младенцев, за старух, за калек, тех, кто без рук, без ног. Когда молодой, он ухаживал за такими, за всякими. Поэтому мы должны его извинить, все казни это по долгу, выполняются по долгу службы, а палачи, они все так назначены. Власти дискреционны, приходится быть. Мы употребляем такую власть, приводим в исполнение, по службе. Эти люди, они всегда были, как он, ему давали/дают приказы, ему, его, на этих других людей, он никогда не запугивал, не запугивает, этого быть не может, не терроризирует, он не притеснитель, не может так быть. Это не трусость. Я может думаю, это трусость, это не трусость, какие могут быть обязательства, кто коллега, кто теперь безопасность, а от таких, как я, он ничего не скрывает, да, от таких, как я, безопасности ничего не скрывают, голоса у них громкие, да, они их не понижают, и если мы слышим их, то они нас не видят, ну разве, по долгу службы, да, тогда уже видят.