Альберт Родионов - Серое небо асфальта

Они тоже сильно не ругали, даже подняли тост — за родившегося писаку, что было очень приятно, но когда он ушёл, половинка спецов — жена по должности, заявила своему остатку, указывая пальцем на рукопись новоявленного прозаика:

— Чтобы этой дряни я дома не видела!

Она сама рассказала об этом Димке, через три года, когда они уже дружили, ведь он к тому времени почти избавился от слов и приятелей паразитов (пардоньте за КВНовский плагиат) и писал ещё и ещё, словно обпился вдохновения, это было — кстати, когда надоедала музыка.

Его хвалили и он стал о себе что-то думать…

Но тесть читать не любил, тем более не любил тех, кто тратит время на пустую болтовню, хорошо, что он не знал слова "графоман", в обидном смысле, а то бы не удержался и окрестил…

— В банк, в банк… — кричал он, добыв зятю доходное место, — Делом заниматься! Пушкин! Твою мать!

После работы в банке, по вечерам, как-то не писалось, не получалось даже по выходным и даже если пустить воду из крана! Страна фантазия канула в небытие… но зато они с Лизой купили дорогой итальянский сервант… с такими… ну… гранёными, под хрусталь, стёклами и поставили туда любимый фарфоровый сервиз; правда он был единственный пока, но Димке нравился ужe, может, потому, что слыл в их доме эксклюзивным.

Он взглянул в зеркало и вздрогнул…

— Ты что? перестань!

— Совсем забыл обо мне, эх ты, как у тебя всё просто! — рыдал двойник, и слёзы бежали ручьём уже по обе стороны его носа.

— Прости, прости меня, пожалуйста! — Димка почувствовал спазм под кадыком и немного поплыл… — О чём это я? — думал он до странности спокойно, но лицо ощущая мокрым… — Жалко, что ли этого парня в зеркале?.. Жалко! — он был в этом уверен. — А ещё кого? — он вытер под носом. — Литературу!

— Литература, как раз, спасена! — сквозь слёзы крикнул из зеркала двойник, и Димка совсем расстроился, подумав:

— Как она может быть спасена, если я не пишу?

* * *

— Дима, Димочка, ты что родной? Ну не надо, от дурачок! — Маша целовала его мокрое лицо, растрогавшись и впервые видя на нём слёзы.

— А… а-а-а… — он открыл глаза и, освободив из плена рубахи руки, приподнялся на локтях. — Купила?

— Что именно? А… — Маша холодно отстранилась. — Купила, купила, только это и беспокоит!

— Налей, я ещё посплю, — Димка протёр залипшие ресницы.

— Петьку Коклюша отпустили!

— Да ты чё!? — он попытался сесть…

— Страшные вещи рассказывает, — она налила пол стакана.

— Что там ещё? — Димка потянулся за налитой водкой…

Маша вздохнула и налила во второй стакан… чуть поменьше.

— Говорит, что нашли в коллекторе, обгоревший до не узнавания трупп мужчины, позавчера утром!

— Ого! — Димка, понюхав, поставил стакан на место. — Постой, ты что, намекаешь, будто это мог быть?..

— Ой, не знаю я, но так холодно в груди, стоит только подумать, как всё аж леденит внутри, — Маша покраснела глазами, — Ну где он может шляться трое суток? Господи, спаси, помилуй! — она истово перекрестилась.

— Может, в ментуру сходим, узнаем, может, что-нибудь? — Димка обхватил голову руками. — Нет, нельзя так… сразу хоронить, всё в жизни бывает! Уйдёт ведро помойное выносить человек и вернётся через пол года, мало ли что! Надо в мусорник наведаться!

— Нельзя нам в мусарню, пойми! — Маша несогласно сощурилась.

— Почему?

— Не да бог, конечно, но если это был Витёк, а они его не узнали, то мы только подскажем им, что квартира освободилась, и нас сразу вышвырнут на улицу!

— Хм… а ведь точно, молодец Машук, соображаешь! — Дима уважительно посмотрел на подругу и снова взял в руки стакан с водкой. — Давай… чтобы наши тревоги оказались излишними!

— Давай… Только вот… если выселят, что будем делать, куда пойдём? — она озлобленно посмотрела на бултыхающуюся в стакане жидкость.

— Когда выселят, тогда и будем думать, — резонно заметил Димка, выпил и занюхал рукавом… — Надоело думать наперёд, всю жизнь так поступал, а всё бестолку — я здесь!

— Может ты и прав! — водка глюкнула в горле женщины. — Может и прав! — она уронила голову на руки и заскулила:

— Го-олову склонила до самого тына…

* * *

— Дзиньььььььььььььь… Бум… Дзинььььььььььь… Бум… — пела дверь, разбавляя соло звонка ударной бочкой. Музыка была однообразной, но по дискотечному заводной, вот только дверь могла не выдержать такого прессинга и соскочить с петель — это в лучшем случае, в худшем — развалиться пополам.

— Виктор, открывай собака лживая! Бичи проклятые! Сей час же откройте! — за дверью, унисон с "дзинь — бум", шумел грозно — возмущённый голос Джабраила… — Я ментов вызову, у меня всё схвачено, ты знаешь, грязный лох!.. — он длинно выматерился, и когда русские, исковерканные акцентом слова, иссякли, полилась незнакомая острая речь с множеством согласных, несогласная с положением вещей на сегодняшний день, но созвучная с музыкой двери… не зря ведь лучшие европейские и американские музыканты всегда пытались познать музыку Востока.