Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— Только не высовывайся, я знаю, чем это заканчивается! — Маша решительно направилась к двери.

— Не открывай, постучит и уйдёт! — Димка, приложив указательный палец к губам, подсказывал ей, чтобы вела себя тихо.

— Я так не могу, у меня голова сейчас лопнет от шума и злости. Каждая черножопая макака будет мне двери ломать… в моей стране!

— Макаки — красножопы, кстати, и заплатила она пятьсот баксов, чтобы иметь право выбить дверь! — хихикнул Дима.

— Она сама хотела, потому и налетела! — кивнула Маша и тоже, чуть не засмеялась, но тут же помрачнела… — Отольются гаду слёзы кинутых им!

— Пятьсот долларов за слёзы несчастных и обманутых? — Дима усмехнулся. — Не маловато ли?

— Да, жаль, что Витёк не успел вытянуть из него больше!

Музыка двери вдруг прекратилась, и голос Джабраила донёсся из подъезда:

— Завтра приду не один, не откроешь, буду дверь выбивать!

Его шаги тупо застучали по ступенькам, вниз… Стало тихо… и невесело.

* * *

В девять утра звонок скромно, но как-то настойчиво звякнул, они оба почувствовали, что настойчиво, несмотря на скромное, хотя и длинное "дзинььььььььььь".

— Откройте, это участковый! — твёрдый голос не вызывал сомнений и Маша накинув на голые плечи халат, пошла открывать.

— Хозяина нет дома! — Впустив участкового, она вошла в комнату первая и облокотилась… на осиротевшую, без проданной когда-то двери, лутку.

— А где он? Он ведь безработный! — участковый окинул комнату опытным глазом…

— Он пенсионер, зачем ему работать! — Маша поджала губы.

— Действительно, зачем?! — мент покачал головой. — Зачем? — он развернулся на сто восемьдесят градусов и его взгляд переметнулся на стоящего сзади Джабраила.

Тот согласно ухмыльнулся, обнажив белые крупные зубы.

— Зачем? — радостно заржал он, оценив юмор. — Не нада! Не нада и вся тут!

Маша кривила рот, её брови встали домиком, но она стойко молчала…

— Передайте Виктору, чтобы завтра зашёл ко мне в участок, — участковый важно поправил портупею. — Я буду там до десяти утра, если не явится, передадим дело в суд!

— Какой суд, какой суд, джан, он мне столько должен, когда он через суд отдаст? — глаза Джабраила налились кровью но, поймав строгий взгляд участкового, сразу начали бледнеть… — Его уже два месяца никто не видит, не встречает, может они его убили и живут теперь!.. Бичьё поганое!

— Он каждую ночь ночует дома? — милиционер внимательно всматривался в глаза Маши, изредка переводя взгляд на отвернувшегося к окну Дмитрия.

— Ну… бывает, не приходит, если загуляет где-то, — Маша не отвела взгляд и презрительно изогнула губы. — Я ему не нянька, сам большой! А этот, — она с ненавистью взглянула на нахохлившегося азербайджанца, сам специально давал деньги, можно сказать: навязывал! квартиру отнять хочет, риэлтор… чёрножопый!

— Слушай! Моя жопа, по сравнению с твоей, снегурочка! — закричал взбешенный азер, его глаза сверкнули злобным огнём, рот перекосился… — Ты… женщина! — презрительно отрыгнул он.

— Да, я женщина! — Маша гордо подняла подбородок.

— Да какая ты женщина? Посмотри на себя! — Джабраил сплюнул под ноги.

— А ну пошёл вон отсюда, быдло базарное! — Димка оторвался от подоконника и двинулся к коридору…

— Тихо, тихо, мы уходим, не нужно оскорблений, во всём разберёмся; в общем, передадите мои слова хозяину квартиры?! — участковый козырнул и направился к двери, подталкивая в спину несчастного южного беженца.

— Ну что будем делать, кажись дело швах! — Димка упал на диван и, заложив руки за голову, мечтательно уставился в потолок.

— Увы!

— Сами свалим или будем ждать выселения?

— Будем тянуть до тепла! не сейчас же на мороз бежать?.. — она матюгнулась и вышла на кухню… Там глухо зазвенели тарелки, тюкнули стаканы и всё стихло…

— Плачет! — понял Димка и горько вздохнул: — Угораздило ж тебя тогда припереться… в стеклопукт! Эх, жаль ты моя! — он вспомнил это старое забытое слово и тоже чуть не прослезился… столько почувствовал в нём… чего не мог себе объяснить, но чувствовал, именно чувствовал, что нашёл слово, наиболее точно определяющее его отношение к плачущей на кухне женщине.

Бутылка закатилась в самый дальний угол… Длинная лавка, как раз в этом месте, упиралась торцом в забор и была наглухо приколочена гвоздями. Зачем туда засовывать бутылку испод пива, было не понятно. Но оставить её здесь, валяться — беспризорным, брошенным стеклом, он не мог, да и не хотел.