Альберт Родионов - Серое небо асфальта

Дима представил, что будет, если он станет похожим на палтус!

— Это будет палтусёнок, малёк короче! — доказав неудовлетворительное тождество, он отбросил лишнюю сейчас мысль в близ растущие, аккуратно подстриженные кусты. — Тем более спроса нет! — прозвучало окончательным выводом и Дима, повозив рукой в худом кармане брюк, пальцем подбросил вяленного палтусёнка вверх.

Бутылки притихли, они слышали его мысли и не знали, чем помочь; были, конечно, некоторые предложения в междусобое, например: остаться, одеться, прилепиться, чтобы всегда был наготове, в стеклянной, честной, прозрачной твёрдости, но мысль об отторжении инородной ткани, решило сомнения, настроение испортилось и на стеклопункт расхотелось тоже. Им!

Но Дима, несмотря на тяжёлые раздумья и влажные нелёгкие кроссовки, всё же хотел туда попасть, как можно быстрее.

* * *

Получив деньги за стекло, он взбодрился…

— А не съесть ли парочку пирожков с мясом? — пришла неплохая, судя по засосавшему желудку, императивная мысль, и он почти бегом направился к торговой точке…

Два пирожка, ещё горячие, неимоверно вкусные и нежные, улеглись на дне его живота и мирно разлагались…

Домой идти не хотелось, настроение… будто поднялось, и Дима вспомнил, что сессия у сына должна бы уже закончиться.

— А не пройти ли мне к моему бывшему дому? — неожиданно подумал он. — Должен приехать Фёдор! — тяжёлый вздох всколыхнул его грудь. — Я так давно их не видел!

* * *

Он сел прямо на землю, вернее траву, подперев спиной забор, отгородивший детскую площадку от взрослой… с другими качелями и игрушками. Но спине было удобно! В глаза прохожим он не бросался, а сам мог спокойно наблюдать за подъездом.

Пирожки уже давно закончили разложение на микроэлементы, постепенно покинули желудок, и отправились путешествовать далее… Димка подумал, что поленился — мало собрал бутылок, и теперь злился на себя…. Но ни Фрэда, ни Лизы…

— По крайней мере, с работы-то она должна прийти? День-то будний! — негодовал он.

Уже отчаявшись дождаться появления бывшей семьи, он собрался уходить… как дверь парадного открылась и вышли… сразу… оба! Он в который раз глубоко вздохнул, но теперь удовлетворённо, и воздух, наполнивший грудь, показался каким-то густым, приторным, и там же, рядом, что-то ёкнуло.

Фрэд вытянулся вверх сантиметров на десять, исхудал лицом, вернее построжал, повзрослел, а Лиза почти не изменилась… разве глаза… но отсюда было плохо видно, и он решил, что показалось, будто морщинок вокруг них, стало чуть больше.

— Наверное, это мне хочется, чтобы так было, чтобы она жалела, раскаивалась, ждала! — подумал он, и внутри опять ёкнуло… — Чего ждала? Я что, всё ещё надеюсь? — его кинуло в пот… — Надеюсь на возвращение? — он вытер лоб рукавом. — А как же свобода? пусть уже не полёт, но просто… не быть никому ничего должным! — он проводил взглядом исчезающую за углом дома семью и улыбнулся… как-то непонятно, странно… — А разве сейчас меня не гнетёт тоже чувство долга, только теперь перед Машей, а если бы не было её, тогда как? Перед кем? — он вдруг стиснул зубы и понял, что вряд ли бы смог избавиться от этого наваждения, останься даже один во вселенной.

— Бессмысленно… абсолютно бессмысленно! — проговорил он вслух и заплакал… уже не вслух, но слёзы текли обильно…

— Я — Маугли! — рассмеялся Димка и погладил крупного рыжего пса за висячим ухом… — А, Рыжий, я — Маугли?

Пёс, догадавшись, что обращаются к нему, повернул лобастую с сединой матёрости голову и лизнул его в нос, потом ещё и ещё…

— Эй, хватит, Рыжий Брат, а то я захлебнусь! — Димка вытер грязной ладонью лицо и толкнул в бок соседа. — Коклюш, подъём, твоя очередь за водой идти!

— А твоя — за дровами! — проворчал сосед и перевернулся на другой бок.

— А, может, топить сегодня не будем? Апрель на дворе! — Маша с хрустом потянулась… — Пережили! Холода пережили! Ура!

— Нет, подтопить не помешает, ещё прохладно, да и чайку заварить… А ну подъём, иждивенцы! — Коклюш шуганул развалившихся собак — в количестве четырёх, — Пошли на двор, лизоблюды!

— Ещё скажи: подонки! — Маша попыталась вылезти из груды тряпья. — Они ведь допивают то, что остаётся на дне твоих жестяных банок!

— А твоих? И не на дне, а более, пожалуй, будет! Обжоры! — он оттолкнул от своего лица собачью морду, норовящую лизнуть его всей розовой слюнявой лопатой. — У обжоры… мои дорогие, спасли нас от холодов, телом своим отогрели, никому вас не отдам!