Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— Наклоняться полезно, — сказал он и, кряхтя, полез под скамью. Бутылка была извлечена на божий свет, Дима, тяжко отдуваясь, расплылся ухмылкой, но она вдруг сползла вниз, оползнем былых ощущений, не обещая вернуться, по крайней мере, в эти мгновения истины.

Надколотое горлышко смотрело на него бракованным оком и привело в необычайное волнение, это было серьёзно настолько, насколько мог себе наворотить, стремящийся к свободе индивид, опять вдруг засомневавшийся в своём несомненном индивидуализме. Кстати, от улыбки, издевавшейся над ним почти вечность, он давно освободился… но почему-то не был рад свершению, из-за которого всё началось.

Жёсткая скамейка услужливо подставила плоскость под привычное к твёрдому место и место, у кого-то мягкое, у кого-то превратившееся в красный мозоль, попыталось, безуспешно, раздавить ползущего по плоскости муравья.

Дима оглянулся… не поворачиваясь, провернувшись вокруг своего внутреннего стержня, несколько изогнувшегося и побитого коррозией лет.

Мимо прошлась метлой старая знакомая, не узнав парня с модной бородкой в заросшем щетиной лице.

— На той трибуне три бутылки, я их поставила, чтобы ты не уродовался, так и скамейки с креплений посрываешь! — Она пыталась говорить строго, но он видел её глаза, стесняющиеся его нищеты, словно она не додала, словно из-за неё так ужасно живут люди. Позавчера она протянула ему десятку, и опять были её глаза — он тогда подумал: Макара Девушкина… Почему именно его? Оттого, что сама нищая? Нищая, а подаёт! Да, похоже на Макара, и многих других, кого писатели противопоставляют неимоверно быстро прогрессирующему равнодушию, таких: как эта уборщица, совершенно бескорыстный Виктор, Амалия, Маша… Сколько много вокруг по настоящему добрых, хороших людей! — неожиданно удивился Дима, после того, как закончил перечислять знакомых и друзей; он даже подумал, что раньше этого не замечал. Сегодня же, увидев глаза женщины с… метлой, чуть не вырвалось: "с веслом", он захотел думать, что у неё глаза — Алёши, имея ввиду Карамазова — младшего, решив, что это ничего по большому счёту не меняет, но, удивившись вскользь: отчего, будто ничего более не читал, ищет благостного взгляда именно у персонажей Достоевского? Удивившись, тут же вспомнил название "Униженные и оскорблённые" и, вздохнул, догадавшись, что жалок! Жалок! В этом точном определении и было — унижение! Его ведь никто специально не унижал и не оскорблял, но жалели! Такой судьбы он себе не желал, когда учился летать, пусть вниз головой, но летать! Он вспомнил ястреба за окном дембельского поезда… Разве мог ястреб вызывать жалость? А ведь именно он послужил прообразом стремлений!

Он медленно шёл за бутылками на другую трибуну, волоча за собой новый стыд… за прошлое, за свою модную бородку, которая давно заросла, за свою обиду на чужую доброту.

— Вы меня не помните? — спросил он уборщицу, перед тем, как отправиться за оставленными ею бутылками.

— Помню, чего ж, ты ведь тут каждый день пасёшься! — рассмеялась она.

— Нет, не это! — он стеснительно улыбнулся коричневыми пеньками во рту. — Когда-то вы посмеялись над моей бородкой, — его палец прошёлся под губой, словно рисуя вертикальную полосу. — Вспомнили? — он с надеждой посмотрел на её, собранные в параллели, морщины на лбу.

— Не-а… да ну тебя… — женщина безразлично махнула рукой. — Иди, а то конкуренты стекло заберут!

Он вздохнул и благодарно улыбнулся…

Бутылки с целенькими ободками на горлышках стояли рядком, дожидаясь его… Нырнув в тёплую темень сумы, они тихо и благодарно звякнули, надеясь на вторую жизнь и внутреннее заполнение.

Он медленно и аккуратно нёс холщёвую сумку, бутылки были благодарны и за это, радуясь его немощи и худым кроссовкам без шнурков. А ему хотелось бежать… лететь звучало бы уже не скромно, но, честно говоря, хотелось до сих пор.

— Да, на птицу я сейчас похож меньше всего! — вспомнил он недалёкое, но такое чужое прошлое. — Окольцован тяжёлой обувью, а сбросить оковы жалко!

До приёмного пункта посуды было не близко и он предался своему любимому делу — размышлениям. Мыслить — не мешки таскать! — он повторил фразу одного своего знакомого из той, прошлой жизни, но тот говорил: "книжки писать — не мешки таскать!" Ему тогда это здорово понравилось, — сказанное. Сначала было желание возмутиться, а потом вдруг стало весело! А ведь, правда, писать — в кайф, а мешки таскать… извините! И в чём не прав, сказавший фразу? За что его сразу в недоросли записывать? За неё же, за правду? Нет, конечно, я понимаю, писaть это тоже нелегко, задница будет, как у меня — сплошной мозоль, или как у шимпанзе — такая же, от постоянного сидения на… А какая разница на чём, лишь бы не на нём, а то расплющится, как камбала, нет, лучше палтус, он мужского рода.