Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— Это понятно, — махнул ложкой бабец, — это мелочи, эпатаж, он стойкий врун!

— То есть? — Димка не понял определения.

— Стойкий врун — это тот, кто сам верит в своё враньё!

Килька кончилась, и кусочек хлеба облизал края блюдца.

— Не плохо! — усмехнулся Дима. — Хотя, все мы со странностями!

— Со странностями — пусть, вот с глупостью, как быть, если мы все, да ещё с таким огромным грузом кривды, глупы на радость Злу! — мутные глаза старушки вдруг метнули молнии и показались прозрачными, словно синий родник. — А ну, налей-ка мне, сынок!..

— Извините Амалия Венедиктова, не велели! — Дима виновато поднял плечи… Он вдруг вспомнил, где слышал похожее имя, чему и удивился, когда пришёл, причём в связи со сказанным о нечистотах. "Республика Шкид" — фильм про первые детдомы. Амалия Вонитовна — звали кастеляншу, а мальчишки прозвали её американской вонючкой! — "Занятно" — незаметно вздохнув, он продолжил прослушивание разговорившейся затворницы.

— Не велели? Ну-ну! Эй ты, опойка, а ну иди сюда, — крикнула она громче, чтобы быть услышанной в кухне. — Ты что это, мне, столбовой дворянке, не велишь наливать? — зашипела она, когда Витя явился на зов. — Хочешь, чтобы превратилась во Владычицу Морскую?

— Нет, мама, упаси Господь! — Виктор кивнул… — Насыпай всем Митрич, картошка готова.

"Достал, своим Митричем, ещё раз скажет, взорвусь!" — Дима выстроил три рюмки шеренгой и наполнил.

— Не называй его Митрич, ему не идёт это имя, а меня от него попросту передёргивает, ещё раз так скажешь — взорвусь! — проскрипела бабуля, а Димка испугался:

"Чёрти что!"

Весь ритуал поглощения перцовки повторился, словно в зеркале, только вместо кильки уже была сайра. Разговор о счастье тоже не отличался разнообразием, но привёл таки к тому месту, где почти становилось интересно, а Дима, несколько ранее, своим отказом налить, чуть не перевёл его в другое русло.

— Глупость самый дорогой товар, что ни говори! — шамкала бабка.

— А не глупость, что дешёвый? — скривился Витя.

— ……….. — Дима промолчал, он ещё только слушал.

— Нет, "не глупость" труднее определить, у одних она лезет отовсюду, начиная казаться глупостью, у других спрятана так глубоко, что разобраться трудно, — мать взглянула на сына, потом на бутылку.

— Не гони лошадей, мама! — кивнул Витя, подальше отодвинув перцовку. — Ты права в одном, к чему, собственно, подвела: глупость дороже уже потому, что делает человека счастливым.

— В неведении?! — мать нахохлилась и было непонятно устраивает её такой исход смысла или нет.

— Ну и что? — пожал плечами Витя. — Чем плохо?! Главное, кем ты себя ощущаешь, а не то, кто ты есть!

— А мне приятнее знать, что я не дура, хоть и…

— Что "хоть и…", хотела сказать, "несчастна"? — засмеялся Витя и наколол на вилку огурчик. — Вот куда тебя завела гордыня!

— Гордость! Не путай понятия… я тебе говорю! — старуха набрала воздух в хилую грудь. — Я больше тебя чувствую в этом слове, мне бы мои резвые ножки, уж я бы их не остановила в компании ничтожеств. Простите, Митя это не о вас, — она коротко, грозно глянула и добавила: — пока! И я, кстати, совсем не считаю себя несчастной!

— Это — гордыня! видеть счастье в своём жалком существовании, а в неведении счастливых видеть скотство и смеяться над ними и жалеть! — Витя начинал горячиться.

— Ну, жалеть — уже значит — любить! — гордо подняв иссушенную годами голову, Амалия заузила взор и взглянула на реакцию Димы. — Что скажешь, Митюша?

Митя, привыкнув к роли пассивного слушателя, вздрогнул, он ещё ничего для себя не решил, но отвечать было нужно.

— Мне кажется, вы оба правы в некоторых аспектах.

— Дипломат, едрит твою… — старуха желчно улыбнулась.

Диме не понравилась её реакция:

— А вы разве, можете, что-либо утверждать наверняка, если вопрос касается… — он задумался: чего касался, и нет, вопрос… — Смысла бытия! — он решил, сомневаясь конечно, что вопрос был об этом и трижды беспомощно моргнул.

— Молодец! — поддакнул Витя. — Не заглядывай в дaли, в них слишком мутно и чем сильнее твой телескоп, тем большее месиво звёзд он покажет.

— Вот вам и Дали, я ведь заговорила было об этом раньше, но… А это что — не гордыня? — она вперилась строгим оком в сына. — Тебе значит можно, а другие увидят лишь месиво?

— Что можно? — поинтересовался Дима.

— Он ведь Дали, потому, что постоянно ищет смысл там, далеко, запредельно, а не рядом, внутри; а я ему говорю, что это отмазка, уход от реалий, слабость и роспись в собственной ничтожности. Ха-ха-ха! — она громко прокаркала и завопила: — А ну наливай, а то специально с кровати упаду. Ограничитель херов, сам ограниченный, а других ограничивает! Ты даже не Даль, ни тот ни другой, ты… — бабка разошлась не на шутку, и Дима искоса взглянул на невозмутимого Витю… — Ты просто — дуля! — найдя сравнение, она обрадовалась и колко указала перстом на бутылку.