Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— Неужели все и везде так же ненавидят людей, не желающих смирно стоять в строю, шеренге, ранжире, очереди, толпе; одеваться в одежду одних тонов, покроя; носить похожие туфли, причёски, лица? — подумал Дима и, ускорив шаг, вспомнил, как месяца два тому, утром, перед работой, вышёл на стадион, пробежаться…

Накручивая круг за кругом, он приятно потел и темнел мокрой узенькой полоской на подбородке; такие бородки входили в моду… В Швеции, воочию, он их встречал десять лет назад, а судя по картинам великих они всегда существовали, топорщились, свисали с челюсти модников мужчин, но у нас они только входили.

Пробегая мимо двух уборщиц, подметавших стадион, он поймал их быстрый взгляд, усмешку и услышал фразу:

— Надо же хоть чем-то выделиться!

— Увы, больше нечем! — он остановился, тяжело дыша и виновато глядя на них. — Не за метлу же, в самом деле, браться!? — и побежал дальше. Ответил удачно, но настроение всё же было испорчено, стало обидно до слёз за свой народ и его неизменную ментальность.

У пивного ларька Виктора не было. Завсегдатаи, неприятно поморщившись, всё же сказали, что теперь он торчит у универсама, что слишком умный для того, чтобы иметь постоянное место, потому и бегает, как савраска: туда — сюда…

В это время Витя дружно оттягивался со старыми приятелями… Очкарик громко смеялся его шуткам, Коклюш тоже натянуто улыбался… Оказывается, сегодня Витя получил пенсию.

— О-о-о… — Увидев Дмитрия, он не дотянул опять до олимпийской символики, совсем немного, но видно было, что встрече рад. — А ну плесни моему другу, — одноразовый стаканчик установился под струю согревающей… — Давай Дима, за нас — творцов!

Дима пил и косил глазом по сторонам, замечая, что тост не понравился, — Очкарик скривился, словно от лимона, Коклюш закашлял… Но ничего, постепенно улыбки водрузились на места, а как иначе, ведь пенсия Виктора находилась лишь в начальной стадии разработки.

— А куда это ты с сумой? — Витя улыбнулся.

— Жена, небось, попёрла! — Коклюш проявил догадостливость, тоже радостно улыбаясь. — Сука! — прибавил он и улыбнулся ещё шире.

— Пасть заткни! — Виктору не понравилась фамильярность алканавта и, увидев, погасший взгляд Дмитрия, он подошёл к нему вплотную. — Что? это ничтожество угадало?

— Угадало! — кивнул Дима.

— Нормально… не расстраивайся… Жить есть где? — Витя, вытащив бессменный, неопределённого цвета платок, шумно высморкался.

— Нет, пока…

— У меня перекантуешься, а там посмотрим… Только мамаша моя… придётся потерпеть! — он ободряюще хлопнул Диму по плечу, решив, что теперь можно.

* * *

— Твою мать! Где ты шляешься, выродок? — раздражение старческого сиплого голоса, оторвало Димкину причёску от кожи головы, по меньшей мере, на сантиметр. — Небось, деньги пропить успел? А матери ничего не принёс!? Я тут вся в говне лежу, моче, принимаю так сказать грязевые ванны, а этот… — старуха прошлась более забористым матом по "этому" и Димка осторожно, прячась за спиной Виктора, протиснулся в комнату.

В углу, у окна, на одноместной панцирной кровати лежала старая женщина со всколоченными седыми волосами. Её когда-то красивое лицо было испещрено морщинами и злобой… Если бы не злая гримаса, возможно, она имела бы более привлекательный вид, но что было, то было и никогда никого не красило.

— Не ори, я не один! — грубо пресёк её Виктор и немного посторонился…

— А кто там? — более спокойно, сбрасывая накал голоса, спросила старуха и вытянула в сторону шею, пытаясь разглядеть гостя…

— Здравствуйте! — тихо, кивнув головой, сказал Дима и осторожно подойдя к столу, поставил на него две бутылки перцовки. — Извините, мы тут…

— Садитесь молодой человек, не стесняйтесь, я люблю гостей! — заворковала старуха, рассматривая бутылки… — И всё? — она повернула голову к сыну. — А?..

— Успокойся, пенсия цела, я, как только её получил, сразу встретил Митрича и мы поехали сюда.

Дима услышав, что его уже окрестили Митричем, глянул в древнее, не в том смысле, что раритет, а дряхлое трюмо и действительно отметил: будто постарел… ему тоже не понравилось, как сам выглядит, но Митрич… звучало уж слишком… просто, да, просто, в том понимании, что такая простота — хуже воровства.

— Очень приятно Митрич, а меня зовут Амалия Венедиктовна! — просияла забытая старушка, видимо забыв уже о том, что недавно жаловалась на ванну, в которой находилась и, судя по её давешнему негодованию, довольно давно.