Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— Будда почти мой ровесник… но дело не в возрасте, а в глубинном смысле определённой философии, я ведь к этому и веду тебя, сам же спрашивал… а теперь… "Припёрся!" Вот я и говорю: А память? Память-то осталась, значит и время, и нет смысла — времени, быть во времени, достаточно одного неделимого понятия. Подобное имел ввиду Платон, рассуждая о бессмысленности множества небес:

"…Ведь то, что объемлет все умопостигаемые живые существа, не допускает рядом с собою иного; в противном случае потребовалось бы еще одно существо, которое охватывало бы эти два и частями которого бы они оказались, и уже не их, но его, их вместившего, вернее было бы считать образцом для космоса".

Димка хотел уже ответить: что Ботхисаттва просит за него потому, что некому будет ему налить, но промолчал, услышав металлическое шебуршание ключа в замке двери…

Дверь хлопнула, глухо токнули по половику каблучки и голос

Лизы заполнил пространство:

— Ты дома?.. — Тишина промолчала. — Судя по обуви всё продолжается?! — её голос задрожал раздражением. — Эй… freeman, ты где? — она толкнула дверь в туалет.

— Занято! — ответило оттуда. — Кстати, всё забываю спросить, ты мой расчет получила?

— Получила, уже давно, только расчет, без премиальных!

— Ну и хрен с ними! — он резко нажал на ручку унитаза и тот, как всегда, истерично разразился водопадом чувств, испытав чуть ли не катарсис.

— Ну-ну… — тихо ответила Лиза и, скинув туфли, прошла в комнаты. Когда загремела посуда на кухне, он осторожно покинул туалет и хотел прошмыгнуть мимо.

— Звонил Фрэд, сказал, что приедет не скоро. Мы с ним обсудили твоё поведение, нужно что-то решать! — Голос Лизы — спокойный и грустный, остановил его поползновение скрыться и возмутил новостью.

— Обсудили с Фрэдом!.. — он встал, уперев руки в боки… — Да кто он такой, чтобы обсуждать отца?

— Ты его очень обидел! — тихо прозвучало с кухни.

— А то, что мне пришлось увидеть, он тебе рассказал?

— Рассказал… — Посуда перестала греметь, вода журчать и голос с кухни зазвучал более отчётливо. — Он уже вырос, в принципе.

— Вырос?

— А ты когда первый раз был с женщиной? Сколько тебе было лет? — Лиза остановилась в проёме двери, и заходящее в окне солнце пронзило тонкую юбку, осветив её стройные ноги.

— Мне было восемнадцать, — Дима облизнул пересохшие губы, глядя на манящий силуэт всё ещё молодой и красивой жены.

— Ну и ему… почти… через два месяца! — она снова скрылась в глубине кухни.

Дима, словно заворожённый прошёл туда и обхватил Лизу, вытирающую полотенцем посуду, сзади… Его руки полезли под пояс её юбки, ощутив упругий тёплый живот, скользнули под резинку трусиков, но их тут же жёстко сжали и выгнали вон.

— Не надо Дима, от тебя плохо пахнет, ты сейчас асексуален… я не знаю, что ещё тебе сказать. По-моему, ты сделал выбор, а взявшись за гуж — держись, иначе какой ты муж, какой же это выбор, так баловство одно. Где твои убеждения? — она грустно усмехнулась и оставила его одного в царстве розового кафеля.

— Хорошо, я перееду на дачу, раз так! — крикнул он и, подняв крышку, заглянул в пустую кастрюлю, так, сам не зная зачем, просто нужно было что-то сделать. Потом ему захотелось что-нибудь разбить, сломать, он даже замахнулся кулаком на стеклянную дверь… Потом сел на кухонный табурет и задумался…

Её мягкие шаги остановились рядом и рука, тоже мягкая и родная, погладила по спутавшимся волосам…

— Ты должен уйти, не на дачу, а совсем, в никуда, туда, где ты видишь своего Бога… Иначе будет только хуже! Ты должен многое познать, раз испытываешь такую тягу к падению, которое почему-то называешь взлётом.

Дима поднял голову и грустно так… ласково… посмотрел ей в глаза…

— Глупенькая слепая лошадка! Я всё равно тебя люблю! — Войдя в комнату, он открыл бюро и, достав тоненькую пачку денег, положил в портмоне. — Ты не против?

— Конечно! Они тебе будут нужнее, но когда кончатся, желаю, выдержки настоящей мужской, без тени инфантильности. — Лиза стояла и смотрела, как он одевается, собирает большую сумку. Её сложенные накрест руки, нервно похрустывали пальцами, и он понял, что видимое спокойствие даётся ей с трудом.

Когда дверь за ним захлопнулась, она перекрестила её и сказала:

— Храни его Господи, что бы там ни было!

* * *

Он шёл по знакомым с детства улицам, закинув сумку за плечо, и думал о Лизе… Она очень повзрослела! Это сделал он, лишив её детской непосредственности и иллюзий, в вечных спорах, скандалах, в борьбе за лидерство, за спасение сына, человечества, наконец. Она тоже не уступала… молча, тихо, неуклонно требуя отдаться власти накопления материального, отринуть мечты, желание проявить себя в чём-то ином — творческом. Ему казалось, что он мог бы употребить свой талант, на который почему-то всегда уповал, будучи абсолютно уверенным, что он есть и его гуще, чем у многих; с большей пользой для общества, семьи, своих амбиций, в конце концов. Но разбить стену толщиной в века, он не мог, мог разбить голову… — она была тоньше!