Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— А она у нас… кем? — Амалия виновато улыбнулась за то, что перебила.

— Она у нас проводник… на поезде… и приехала ещё за сутки до… — Дима многозначительно поднял брови. — Мать также совсем не удивило, что похороны и поминки оплатил только я, словно так и должно было быть. — Его взгляд снова вопрошающе обежал пространство. — Конечно, это всё мелочи, даже стыдно о них вспоминать, говорить, думать, но из них складывается крупная обида… и когда в сумке сестры всегда крупнее яблоки, клубника тоже — с отдельного участка, а тебе и твоей семье — всё помельче, побросовее, — забытая, запнутая с трудом подальше, обида вновь просыпается и возможно мешает адекватно мыслить, явственнее видеть. — Димка посмотрел между своих ступней и пожал плечами.

— А может и наоборот!? Не будь таким интровертом и доверяй шестому чувству! — бабуся вздохнула и, сощурившись, спрятала губы за сжатыми губами. — Если конечно это не паранойя! — она взглянула на Димку и увидела, что высказано не всё. — Ну?..

— Ну… — тот встрепенулся. — Да собственно всё! Что ещё добавить? Разве… в дальнейшем, весь негатив, на мой взгляд, происходящий с участием сестры, считался нормой, совершенно не коробящей мою, обычно щепетильную в таких случаях, маму! Когда же я пытался обратить её внимание на это, то сталкивался со злобным упорством и нежеланием рассматривать ситуацию в деталях, тем более с попыткой его осуждения. Сестра, по мнению матери, "очень тяжело работала", и эти слова так часто слетали с её языка, что я почти поверил: будто проводник пассажирского вагона — чуть не шахтёр, сталевар, водитель дальнобойщик, буровик, рыбак, грузчик, китайский кули, негр с сахарной плантации!.. — Дима задохнулся в поисках дальнейшего примера и пока водил глазами по стенам, прозвучало почти резюме:

— Я потому и спросила тебя сразу, кто твоя мать по специальности, — проскрипела то ли кровать, то ли старуха.

— Да, да! — кивнул Димка. — Несмотря на своё высшее образование, работу мозга — за труд она не считала, при первой же ссоре обзывая меня лентяем и пришёптывая, что никогда в жизни я не работал. Хотя… — Дима поднял руку, словно клянясь, — я работал и сталеваром, и водителем, и грузчиком — в юности, чтобы подзаработать немного, и уличным музыкантом в дальнем зарубежье… из всего — это было самым страшным! — он хотел продолжить, но от стола ехидно прозвучало:

— Я знавал неких твоих коллег по уличной работе и не сказал бы, что им не нравилось это делать! Кое-кто из них даже разбогател, в дальнейшем, удачно разместив, отложенный заработок!

— Подожди, Витя! — с досадой, что его перебили, махнул рукой Димка. — Что это было? я о матери и её избирательности к правде, фактам, видимому, осязаемому, ощущаемому…

— Вот! Осязаемому, ощущаемому! — это единственное, что для неё имело смысл в выборе приоритетов, а правдей, простите за лингвистическую вольность, у большинства — несколько, на всякий случай жизни, — как галстуков, рубашек, ботинок; факты тоже можно подтасовать, как удобно! Но может это любовь? — длинная морщинистая шея, напомнившая Димке курицу из морозильника, напряжённо вытянулась испод покрывала, взволновавшись большим кадыком. — А сестра?.. как у неё… с интеллектом, например? Читала что-нибудь?

— В основном жёлтую прессу, модную мелодраму, чтиво толпы, короче! — Димка пожал плечом. — Но вообще, далеко не глупа, неимоверно изобретательна и хитра!

— Ясно! Ярко выраженный доменирующий скарабей! — хмыкнула Амалия. — Небось, всё в дом?!

— М… да, пожалуй… и в холодильник, в основном!

— Ну… я же сказала! — кровать заскрипела, это удовлетворённая поиском смысла чьей-то жизни Амалия, устало откинулась на подушку. — Ты, небось, спорил с матерью, а… спорил, ссорился, всё доказывал с пеной у рта?! — кинув быстрый взгляд в сторону стола, она снисходительно покривилась губами. — Зря! Тебя всё равно бы не поняли, или нет, не то… тебе не поверили! понимаешь? слишком вы разные, видимо! Нет, нет, помолчи… во всём — одинаковые, но в главном — разные! Сечёшь?

— С сестрой? — Димка кивнул.

— С ней родимый тоже! но с матерью! — Амалия опустила покрывала век и вздохнула. — Глупо жаловаться Вышинскому на Берию!

— Ну, вы тоже сравнили! — Димка зло усмехнулся. — Да я, собственно…

— Сам же говорил, что пытался обратить внимание… то, да сё… жаловался ведь? А теперь удивляешься, почти обижаешься! Вот в этом вы семья, друг за друга! Но это не главное! — Веки открылись, и под ними блеснуло.