Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— А что главное? — Димка сел на стул и встретился с глазами Виктора… потом его пальцами… потом… — тот подвигал к нему по столу наполненную рюмку…

— Главное?! — не поворачивая головы, старуха ощерилась чёрной влажной редкозубостью. — Совесть!

— Совесть? — Димка взял рюмку. — Она что у всех в наличии? — Рюмка воспарила и застыла у его рта…

— У кого Бог в наличии, с тем и совесть! — Виктор кивнул вслед исчезнувшей за губами Дмитрия жидкости.

— Скорее наоборот… но это не принципиально! — Амалия уже развернулась анфас, и недовольно убеждалась, что водке, до утра, то есть до следующей возможности быть ею съеденной, не дотянуть. Тяжело вздохнув, она быстро и мудро успокоила себя воспоминанием, что под матрацем, у стены, под охраной рыжего огромного тигра — изображённого на тонком дешёвом коврике, лежит припрятанная денежка, и… если… то в нужный момент она её достанет, а Витька сбегает…

— Наверное, ты не очень-то нуждался в помощи матери?! Слишком был самостоятельный, а сестра — наоборот! — бабуля почти порозовела от вдруг найденного решения. — Но ведь мама осталась одна, а быть нужной стало потребностью, иначе терялся смысл!.. — Её голос стал ровным, тихим, уверенным в произносимом. — В таких вот вещах — не глубоких вовсе — и прячутся ответы, словно грибы под жёлтым хрустящим трупом листа: присел на корточки и вот он!.. кричит, просит дурачок: "забери меня отсюда!" — Амалия добросовестно крякнула, довольная своей философией, почти поэзией, собой, и отвернулась к хищнику…

— Но сестра всегда считала, что это она облагодетельствовала мать: помогая продуктами, ношеными вещами, даря обществом! — Димка в раздумье пожевал губами…

— Семьёй даря! Пойми? — пружины койки напружинились вслух, но бабушка поленилась повернуться. Димка шмыгнул носом, в ожидании ещё чего-нибудь сказанного ею, и недождавшись, робко добавил:

— На самом деле мать всегда давала больше: воспитывая внука, помогая по хозяйству, отписав дочери первую квартиру, мебель, книги, бытовую технику, всё что могла, но… — Он устало отмахнул рукой, словно вспомнив, как когда-то, линейным, маршировал на армейском плацу.

Амалия отпустила взглядом полосатую кошку и чуть обернулась…

— Я же говорю: "вечно катящая… и планомерно увеличивающая размеры своего жизневажнейшего, плохо пахнущего шара!" Я знавала таких… да их везде полно! Их — почти шесть миллиардов! Сколько не давай, они всегда найдут повод сказать, что заслужили это, что это потому, что они, когда-то… где-то… кому-то… и так далее… Под свой навозный каток они подомнут всё, что лежит на пути, и укатят с собой! В этом их смысл! — старуха с удивлением взглянула на Виктора… — А ты, что притих? Даже странно как-то!

— Надо же дать тебе высказаться, ты же спрашивала Дмитрия… утверждая: что, мол, спорил с матерью, что бесполезно, не поймёт… то да сё… ну и… — Витя поднял голову и посмотрел на мать, грустно так, жалостливо…

Она нахмурилась, хмыкнула и:

— Дурак! Я ведь себя не причисляю к тем "почти шести миллиардам" жалких людишек, и способна понять не только своего сына! — её глаза грозно сверкнули.

— Да? — Витя округлил свои.

— А что? Если ты думаешь, что я, не понимая тебя, не радуюсь вместе с тобой твоим поразительным успехам во взаимоотношениях с социумом, то глубоко ошибаешься! Просто иногда удивляет, мягко говоря, твой… пох…… пардон! и это мнимое спокойствие!

— Ух, завернула! — засмеялся сын. — Не мнимое, во-первых, а во-вторых, — он снова улыбнулся, — ты просто не читала Демокрита — его учения об атараксии!

— Лучше бы и ты не читал! — возмутилась старушка — божий колючий розанчик. — Тебе — эта невозмутимость, это понятие этики древних греков о душевном спокойствии, безмятежности, как высшей ценности, совсем ни к чему! Терпеть не могу спокойных… а значит равнодушных! Только дерзновенных, мятущихся духом, революционеров — одним словом, приемлет мой несгораемый ящик — душа! И, между прочим, твой Демокрит, указывал на зависимость качеств вещей от способа их познания, от наличия наблюдателя, и что всё наше… — Амалия поморщилась, как от кислого, — …точнее — их, познание, по существу конвенционально! — договорив длинное ёмкое слово, она снова гордо отвернулась к стене.

— Что ты вертишься, как девочка на… Смотри… вся постель сползла уже… — Виктор встал и, подойдя к кровати, подоткнул простыни под матрас. — Но молодец, прочла всё же!

— А ты думал!? — сказал тигр, по крайней мере, так показалось, потому что в этот момент были видны только его зубы. — Я этого demos critike — народного критика, за одно имя полюбила