Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— Да уж… вздохнул он, выдавил на указательный палец помарина… сплюнул лишнее… и сунул палец в рот…

* * *

Овсянка была недурна, и он одобрительно покачивал головой, отправляя ложку за ложкой, куда следует…

Маша тоже не отставала, изредка бросая в него быстрый щекочущий взгляд.

— Ещё? — она приняла пустую тарелку.

— Нет, спасибо, сыт! — он похлопал по животу, как бы призывая в свидетели и тут же покраснел… Живот честно исполнил просьбу и подтвердил о приёме пищи громким неприятным урчанием. — Что-то с пищеварением, отвык желудок от каш, наверное, живём, сама понимаешь, по-холостяцки, — оправдывался Дима.

— Можешь жить здесь! — она почти повторила ночную фразу.

Он подумал, что надо бы что-то сказать, но промолчал.

— Условия конечно не очень, сам видел, но… овсянку, суп, хлеб здесь найдёшь всегда, — она вопросительно заглянула ему под опущенные ресницы… — Да и трудно в однокомнатной квартире, вдвоём с больной старухой! А может, ты им в тягость!?

— Не замечал, мне казалось — наоборот! Знаешь, иногда перемены помогают, иногда три — лучше двух, как в комсомоле — демократический централизм — не меньше трёх! Помнишь? — он улыбнулся задумавшейся о чём-то Маше.

— Захочешь — не забудешь! — она странно посмотрела в сторону…

— Что плохие воспоминания? — он пытался расшевелить разговор, избегая двусмысленности своего положения и догадываясь, что останется… пока… дальше будет видно.

— Жизнь моя однажды изменилась благодаря комсомолу в худшую сторону! Вот что! — Её желваки шевельнули жёлтые щёки, и губы на мгновение стали тоньше.

Он выложил руки на стол, словно на парту в начальных классах — одну на другую, трогая кончиками пальцев локти, и всем видом показывая, что готов слушать…

— Я ведь журналист — в прошлом! — она посмотрела долгим взглядом, ища недоверия в его глазах. — Работала в Комсомольской Правде! Накопала однажды на одного говнюка кучу дерьма весьма похожую на него, ну и попыталась пропихнуть на страницы, — Маша глубоко вздохнула и Дима заметил, что её глаза отсырели. — Тяжело вспоминать!..

— Мне Виктор что-то пытался говорить… — он решил, что нужна его помощь.

— Подожди! — резко сказала Маша. — Я сама! — Ещё несколько секунд она молчала, глядя в стол и ладонью перекатывая по скатерти сморщенное маленькое яблочко… — Понимаешь, они трахали меня всей кодлой… — шесть человек в беседке детского садика, потом издевались… долго издевались, уже начинало светать, когда ушли, забрав мои вещи и оставив голую, истерзанную, замерзающую. Был ноябрь, и я сидела в беседке, пока не пришли люди. Меня укрыли белым халатом и увезли в "жёлтый дом". Пол года я провела в больнице, потом увольнение, сейчас работаю, где — ты уже знаешь. Вот так! — Она встала и медленно прошла к потёртому временем буфету. — Тебе налить? — спросила не оборачиваясь. — Мне сейчас необходимо!

— Наливай! — тихо ответил он. — Давно это было?

— Лет десять прошло, — она села напротив, поставив перед ним

стакан. — Ну давай!.. — они чокнулись.

— Ты должна забыть! — он занюхал кусочком хлеба и отправил

его в рот.

— Трудно! — она шмыгнула носом и вытерла кухонным полотенцем глаза. — Но я стараюсь, только вот интерес к жизни упал с тех пор… прямо под откос… потому и покатилась по наклонной. — Маша вдруг остро взглянула… — А ты, тоже раненый жизнью… или в голову, навсегда?

— Что ты хочешь услышать?

— Какого хрена ты, здоровый красивый мужик, сидишь тут и водку распиваешь? Жену он любит! Никого ты не любишь, даже себя! — Она покраснела, что освежило её лицо: нездоровый румянец сменил восковую гамму, и ей это шло.

Стремительно встав из-за стола, она заметалась по комнатке…

Димка усмехнулся в несуществующие усы, но почувствовал, что укол достал сердце, неожиданно стало больно. Давненько он не слышал подобного, общаясь с подобными себе.

— Сядь Маша! Чего ты психуешь? Я ведь не тот комсомолец и не те подонки из садика! Не надо вымещать зло!

— А ты не многим лучше! — она разлила остатки по рюмкам. — Те — явные уроды, а ты — скрытый, завуалированный, спрятанный даже от самого себя! Придумал отговорку, типа: бессмыслица, всё окружающая ложь, животные инстинкты, зло, чувство псевдодолга! Всё это я слышала сто раз!

— А что, не так? — Дима побагровел лицом и подался ближе…

— А ты думаешь твоему сыну, жене, хорошо сейчас? Что они думают? Где ты? Жив ли? И это ты называешь "не насилие"?

— Им без меня лучше, пойми ты… дура! — он не выдержал и излил давно припасённое слово.