Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— Прохладно нынче как-то… — зябко втянув шею в воротник, Димка заметил у одного, точащее из кармана горлышко чекушки. Тот, на всякий, случай сунул руку в карман, одевшись рукавом на стеклянную предательницу.

— Да, не май месяц! — подтвердил он и заглянул в глаза Дмитрию… будто сбоку, хотя стоял напротив; его взгляд удивительным образом, эдаким змеевиком гастроскопом обыскал Димку и, уверившись, что в кармане есть денежка, вылез обратно, хитро и довольно улыбаясь. — Выпить хочешь? — спросил он, ставя ударение на первом слове, и доказывая, насколько успел освободить мысль, что может видеть сквозь… не только одежду.

— Пожалуй… — пожал плечами Дмитрий, комкая бумажку в кармане.

— Мы уже пусты, как моя голова, к сожалению! — в свою очередь сжался плечами мужичок и поправил на носу очки, со сломанной, и перевязанной скотчем, дужкой.

— Не проблема! — решился Димка, догадавшись, что опять нужно учиться, учиться и учиться… и протянул бабки.

— О… это дело! Коклюш… на… сбегай… — очкарик, не вынимая правой руки из кармана, левой передал деньги тщедушному мужчинке. — На все!

— Я мухой! — обнадёжил Коклюш и исчез.

Дима, услышав слово "мухой" захотел поделиться горем, но передумал, решив, что горе… да ещё по поводу мухи — не серьёзно, свободная личность, не откладывая в долгий ящик, должна также освободиться от жалетельных эмоций! Он не помнил, называл ли ранее сострадание среди подлежащих уничтожению чувств, но понял, что о своём горе, даже если это не относилось бы к мухе, здесь рассказывать не стоило. Эти люди пожили, видели небо в алмазах и решили, что ни фига в этом нет полезного: алмазы не греют, если на небе, а если в кармане — ещё больше холодят могильной перспективой. Их спокойный взгляд, вспыхивающий лишь при виде спиртного, находил в нём вполне объяснимое уважение, хотя вспышка глаз смущала: значит, было, оставалось нечто важное для них, без чего не могли? Это был минус! Но ведь ничего идеального в этом мире нет… разве… кроме самих идеалов, они должны, по идее, быть идеальными в умах зависимых от своих идей.

— Нужно, продумать, без чего нельзя, без чего некомфортно и решить — от чего отказаться, а то так я дойду до желания, состоятся абсолютным покойником. Но это для атеистов — абсолютный покой, а я, как ни как, верую… в нечто трансцендентное, всеопределяющее или всепредставляющее движение… как биллиардные шары на столе, — путь каждого зависит от удара следующего. Типично броуновское движение!

Коклюш, действительно, не задержался, и три бутылки имбирной настойки равновысотной шеренгой выстроились у ног Димки.

— Ну, что… подходи… — грустно улыбнулся он, жестом приглашая к асфальтному столику. — "Чего-то здесь не хватает, может хорошей беседы о… ну хотя бы — Вечном!" — мелькнула мысль. Глядя, как быстро разливается напиток в тонкие одноразовые стаканчики, он попытался представить ЭТО, и был услышан!

— Дай бог, чтобы не последняя! — попросил очкарик и поднёс вечный стакан к голове.

— Это главное! — вторил кто-то.

— И здоровья…

— И пожить…

— На хрена тебе жить, небо коптить?

— Всё равно охота!

— На хрена охота?

— Небо видеть, листочки нежные свеженькие, весной, когда холода уходят… А солнышко пригревает в закутке — где без ветра, и запах… тёплый, густой, непонятный… хорошо!

— Хм… Пей давай… стаканов всего три… романтик драный!

— На себя посмотри!

— Чего?

— Да пошёл ты!

— Чего?

— Цыц! Шавки подзаборные! — цыкнул очкарик. — Весь кайф поломают!

В полной тишине забулькала имбирная в горле романтика, вечно сидящее на цепи солнце склонилось к своей, спрятанной за горизонтом конуре, запахло вечером… действительно густо, тепло, невнятно и чуть донесло от недалеко стоящего мусорного бака… но букета не испортило, все обоняли кожей!

— Удобно! — подумал Димка, пропуская вонь мимо сознания, — Этому меня учить не надо, есть опыт затворничества.

— А мне… позволите? — протиснулся в круг типаж в зимнем пальто, несколько неожиданном для конца апреля, если считать ожидаемыми — его длинные колкие усы, тараканьи торчащие вверх.

— Вы поклонник Сальвадора Дали? — спросил Дмитрий, показавшегося довольно интеллигентным человека, может, не столько интеллигентным, сколь богемным, наливая ему в порожний стакан…

— Возможно, но… — тот шевельнул усами — стрелами, — пока не уверен! — Понюхав внутри стакана, так, что усам пришлось сжаться и более грозно затопорщиться, он опрокинул жидкость в ёмкую полость и только потом, тремя глотками, проглотил. — Да-с… не уверен-с!