Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— Повторим!

Они чокнулись, и Дима отпил половину; он понимал, что пока Витя не примет "сыворотки правды" вдосталь, не разговорится, поэтому снова поспешил наполнить пустую посуду.

— Я уверен, что являюсь его зеркальным отражением, потому что жил в то время, когда он ещё мучился на этом свете, иначе, если бы родился после его смерти, назвал бы себя — его реинкарнацией! — Витя посмотрел на свою полную стопку, но почему-то остался к ней, безучастен.

— А как же твоё неприятие его поведения? Ты там, ещё, у универсама говорил… — Дима взял в руки свою недопитую половинку и взглянул на противосидящего.

Витя вздохнул, поднял свою — полную и, не чокаясь, влил в себя.

— Вот потому и раздражает, что меня не спросив, юродствовал! Хотя, жалко его, конечно! Несчастный, одинокий эгоцентрист, вечно зависящий от настроения Леночки, критиков, завистников, всю жизнь потративший на то, чтобы взлететь над миром.

Димка насторожился…

— Как взлететь, какой Леночки?

— Ну в смысле — Галлы — Елены Дьяконовой, а взлететь — значит воспарить, почувствовать подчинение стихий под крылом, освободиться от земного притяжения. Всё это мне понятно, но зачем так глубоко нырять, чтобы потом не хватило воздуха всплыть, тем более взлететь над волнами? может специально? Тяга к бездне!? М-да… Кхе — кхе… — он закашлялся, Димка стукнул его дважды по спине, за что получил благодарный кивок, и вытерев слёзы продолжил: — Попасть в такую зависимость: творческую, духовную, телесную, к какой-то бляди, мог только больной человек, страдающий комплексом неполноценности, с которым боролся всю жизнь, чем мог и чаще всего — эпатажем.

Димка нахмурился… не от злости, понятно, просто не всё улавливал в Витином горячечном высказывании мыслей… и спросил:

— Что за комплекс, откуда у Гения — мысли о собственной неполноценности?

— Как откуда? — Витя опешил… — Он то думал, что лжёт, искажает, подменяет, в угоду больной ожиревшей толпе, истину ТВОРЕНИЯ… думал, что знал, понимал, душою отвергал, как и Пикассо, и конечно страдал, уже достигнув успеха, от сознания, что это успех — призрак, абстрактный, относительный — в относительном бытие! а в абсолютном? Неизвестно! Вот — сомнение! высота сомнения! уже в этом — Велик! Ценю, но не могу простить другого, что опозорил меня! Он — Гений, не должен был так явно стараться стать свободным — в старании быть успешным; свободные люди незаметны в желании выглядеть оными, они просто не думают об этом, они заняты своим предназначением и им некогда фабрить усы, чёрт возьми! — Витя скосил глаз на кончик своих надгубных копий и подкрутил один. — Ты возразишь: мол, Гений, проводник между Богом и людьми, ему можно, он такой и есть! Да, согласен, ну и что, при чём тут жакет обшитый стаканами, он что предвидел, что такая одёжка может пригодиться мне? — Виктор задумался… — Хотя… предвидение — так же приоритет гениальности, ещё большая связь с Всевышним. Вот, только хотел распушить Сальвадора за этот многоёмкостный жакет, как понял, что поспешил, не учёл его прагматической ценности, как в своё время народы Майя — колеса! Ну да ладно, всё равно он достиг невиданных высот, доказав что… Блин… в том-то и дырка, что доказав! Зачем? Вот в чём вопрос! Не меньше Гамлетовского, а? — водочка, слегка колыхнувшись в посуде, ушла на дно его желудка. — Наливай Дмитрий, растравил ты мне душу!

Дима, пристально взглянув на человека уставившегося в свой кулак, патетически прислонённый ко лбу, хотел подумать: "несчастного", но засомневался и спросил:

— Но как же Витя… вы с ним так противоположны. Он великий труженик, хоть и фантазёр, прожектёр, пусть даже фигляр, а ты… прости… просто лентяй!

— В том-то и дело, — совсем не обиделся Виктор, — что я его полная противоположность, второе лицо. Он — макроуспешен, я — микро, но в теории бесконечности в обе стороны полюсов мы идентичны: у него — море друзей, но он одинок, у меня — никого, и целый мир! Он — взлетел!.. Я — упал!.. А? Скажи, что не прав! А насчёт лени… вопрос даже не спорный: зачем человеку дан высший разум? чтобы всю жизнь ковыряться в навозе? создавать науку, для покорения мира? унижать смиренных, дабы ощутить величие? — он грустно усмехнулся. — Труд, может, и сделал из обезьяны Дарвина — человека, но вечный, бесконечный, тяжёлый, он всё возвращает на круги своя. Вижу вокруг либо волков, либо овец; не хочу быть ни тем, ни другим! — его глаза зловеще, совсем не по-овечьи, но и не по-волчьи, сверкнули… — Где человек?.. Тот, который вол?.. Спасибо! — глаза Виктора враз потухли и он рыскнул взглядом по столу… — Наливай что ли, по последней, да я пойду.