Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— Ну ищет он, ищет и находит… журнал, например, известный! — Дима не унимался в поиске…

— Ну и?.. — понимающе усмехнулся Виктор.

— А там всё наоборот: "Больше человека! Меньше секса, стрельбы, политики!"

— Понятно… омут им — подавай! Эхолоты душ, бать их! Ковырялки! — Витя кивнул.

— И фамилии все такие на обложках: весомые, возрастные, умудрённые и, похоже свои, клановые!

— И скучные — прескучные! — заржал во весь голос Виктор, окинув стол взглядом… в поисках своей свободы!

Дима грустно вздохнул и удивлённо глянул…

— А ты откуда знаешь?

— Почитывал журнальчики раньше, когда в них было что почитывать! — Витя зло усмехнулся, и Димка снова с пониманием качнул головой.

— И понимаешь, как-то грустно… безысходно становится, когда титулованные, настоящие мастера тратят силы и пыл в угоду своим содержателям, ведь никто этого читать не будет, такой литературой завалены склады книжных магазинов ещё с хрущёвских времён, такие же одинаковые, пятиэтажные, серые, низенькие… НЗ на случай энергетической катастрофы, в поддержку Чубайса, радость печки — буржуйки.

— Не в этом беда! — отрицательно затряс головой Виктор и посмотрел в глаза собеседнику, согнув рот скобой. — Беда в том, что они мешают другим, думающим по-другому, иначе — быстрее, учитывающим скорость времени и драйв чтива! Таким, наверное, как ты!

— Ну ты завернул! А откуда знаешь? — Димкин рот расплылся широчайшим армейским довольствием, будто вернулся лет на двадцать назад. — Не так уж далеко от истины, новоявленный Дали.

— А я тебе про что!? — Витёк тоже осклабился. — Видишь, сразу признал во мне Сальвадора! Стоило лишь разок лизнуть! Ну что там, спиртоносец ещё остался? — он радостно ощерился… но улыбка поспешно бежала, и лицо приняло озабоченное выражение, наблюдая, как медленно краснеет Димка… — Пошутил я, слышишь! — он подвинулся ближе, насколько позволил разделявший их стол. — Эк тебя попёрло! обиделся что ли?

— Да ведь я никуда не ходил ещё, ничего и не писал, разве эпиграммы в институтскую "молнию", это ты, кажется обмолвился, что ситуация знакома, а? — Согнав краску с лица, Дима взял себя в руки, зачем-то соврав, что не писал, до сих пор, а ведь пописывал про зайцев прилично и давно, и не только в "молнию", когда сильно, по молодости, упивался, но и за… Он напряжённо рассмеялся и приподнял свою стопку… — А это последняя… больше нет!

— Ну и ладно, пора домой, мать, наверное, погрязла… — Виктор не договорил в чём и, выпив последнюю, поднялся. — Спасибо за приют и прочее, был рад знакомству, может, ещё встретимся.

— Чё "может", обязательно! — Димка тоже встал, и они прошли в коридор.

— А где… это… — Виктор обследовал угол у двери.

— А, пальто!? Я его вчера в мусоропровод… вот… — Дима снял с вешалки Аляску и протянул… — одевал всего несколько раз, мне она мала, носить всё равно не буду, сыну тем более, — и предупреждая вопрос, — продавать некому, и никто не станет этим заниматься! Бери, короче… — он сделал голос жёстче, — и ботинки вот… не надо хмуриться, а то серьёзно обижусь; деньги не берёшь, так вот, хоть костюм, жарко сейчас в Аляске ходить, хотя ты привык в пальто, но в костюме — как раз! — Димка, натянуто улыбаясь, протянул растолстевший пластиковый пакет и почти вытолкал Виктора на лестничную площадку. — Будь здоров, увидимся, — не дожидаясь благодарности, он захлопнул дверь.

Виктор, кстати, не благодарил, пятясь, закаменел и молчал… только глаза как-то странно ходили маятниками — влево — вправо…

— Тяжкое это дело подарки ношенные дарить! — вздохнул Дима, прислонившись спиной к двери и ощущая лопатками тишину парадного. — Ну, что же ты там стоишь? — ждал он… и, услышав тихие шаркающие удаляющиеся шаги, выдохнул воздух: — У-ух… Надо прилечь, что-то он меня чуток утомил.

* * *

Спальня не видоизменилась и оставалась по-прежнему одинокой, муха валялась сгоревшей микросхемой, в той же позе — лапками кверху, словно умерла. Дима посмотрел на своё лежбище, мысль об упорядочении постельного белья мелькнула на секунду и улетела заряженная раздражением несвоевременности. Думать о гигиене гостя это одно, но о себе — другое, не гостю же упорядочивать придётся, а ему.

Его тело ставшее лёгким, почти поднялось над кроватью и плашмя опустилось в серую топь. Глубокий вздох удовлетворения вырвался из лёгких, бывших когда-то действительно лёгкими и растворился в душном, тяжёлом средоточии спёртых газов.

— Хорошо! — глаза закрылись, но спать он не захотел… — Как же умудриться прожить жизнь так, что бы мучительно не болело за…. За всё то, чего не успел, забившись за свой рабочий стол, как завалившийся в пыльный угол математический справочник. Он вспомнил, как пресловутый справочник, долго валялся под шкафом, и когда нужно было заныкать от жены триста долларов, он спрятал их именно в него, справедливо рассудив, что если справочник такой старожил под шкафом, то выписывать его оттуда никто не собирается.