Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— А он сказал, что ты не любишь! — прохрипел Димка, не в силах сдержать сладострастный стон…

— Идиот! Что он мог ещё сказать! — не поднимая головы, невнятно пробормотала она.

— То, что услышал от тебя, наверное!?

— Идиот! — на сей раз слово прозвучало внятно, она устала и, положив голову ему на живот, смотрела в глаза… — Давай уедем, любимый?

— Давай! — прошептал Димка и развернул её спиной…

Это была страсть, именно страсть, ведь любить — значит ещё уважать, а там уважать было нечего, кроме виртуозного умения быть всегда желанной. О том, что большинству женщин этого достаточно, он понял, когда у него стали отрастать лапки, а мозг охлаждаться, отчего голова уменьшилась.

Он уплыл от неё подальше, если мог бы улетел, (хотя плавать — почти летать) смирив сексуальную зависимость, но долго, потом, вспоминая о сладких мгновениях, могущих не повториться никогда. Тогда он этого не ведал, ведь носил ещё хвост, и летал в водных просторах, не зная тяжести земного притяжения.

Муха куда-то пропала, её не было видно и главное слышно. Где-то — он об этом читал — одинокий человек пригрел на зиму подобное, разговаривал с этим, и даже подкармливал, а когда нечаянно раздавил, почти привыкшее и уже начавшее доверять ему насекомое, чуть не застрелился.

— Стреляться я не стал бы, но всё же где она? — подумал Дима и, кряхтя, покинул кубло.

Муха замолчала между рамами окна, замолчала лапками кверху, в такой позе, видимо, молчать ей было удобнее и естественнее.

— Где мой пистолет? — вскинулся Дмитрий и оглянулся в поисках вороного друга. Но это была шутка. — Может проветрить в комнате? — подумал он и полез на подоконник, чтобы открыть форточку… — А жаль мушку, я к ней уже тоже привык, тихая такая была, ненавязчивая… Нет, так нельзя! — вспомнил он о своей действующей метаморфозе. — Я не должен привыкать, не имею права, долой привязанность — одно из составляющих рабства! Любовь, дружба, родственные чувства — должны оставить моё сознание или я не обрету ощущения полёта никогда, — он взглянул на своё лицо в зеркало. — Очень хорошо, скоро меня никто не узнает! А ведь раньше почти летал… в молодости, во сне… даже сейчас иногда могу взлететь, но руками махать приходится больше и чаще — тяжёл стал, а вот, если вода — во сне… то, как головастик, к чёрту… как марлин… даже легче — почти лечу, пронзаю… и руками ничего не надо делать! — он открыл дверь комнаты и поднял с пола поднос уставленный едой. Под стаканом киселя лежала записка. Он приподнял стакан и, глотая густую сладкую жидкость, стал читать…

"Прими душ, пожалуйста, и проветри комнату, вонь по всей квартире. Фрэд уехал поступать в институт, я в командировку. Приеду, поговорим, жить так больше не смогу!"

— Бегут, как крысы с корабля! — усмехнулся Димка и поставил поднос на подоконник. — Пусть земля… извини, межоконье тебе будет пухом! — он поднял недопитый стакан с киселём и опорожнил, преданно глядя на почившую в бозе муху. — Освободилась, наконец! — он быстро съел остальное содержимое подноса и упал навзничь в серую простынь. — И Лиза норовит освободиться… Фрэд вот, наоборот, только запрягается, но если правильно себя поведёт в будущем, приблизится к свободе или наоборот — погрязнет, продастся в рабство — своё, чужое, наше, общее! На себе проверит современную метафизику с её соотношением свободы и необходимости, или объективацию Бердяева — в "ниспадении свободы в необходимость!" Ниспадёт… раз, другой, третий… может что-то и поймёт?! Все хотят свободы, видишь ли, а мне нельзя! Только захотел быть независимым, сразу решили от меня освободиться! Им просто необходимо — освободится! От меня! Ниспадают… как всегда, во веки веков, мать их ети… Бердяевщина! Здорово, подтверждающе, утверждающе, естественно, жизненно, верно, истинно, охренительно!

От свободных — освобождаются!

Надо найти сподвижников, тех, кто тянется к источнику свободы, рядом с ними, сообща, можно будет подняться над тьмой зависимости, над этим "ниспадением", взлететь, стать "просто пролетающим", это лучше, чем "просто прохожим" и не надо мучиться до десятой ступени — Бодхи.

И вообще я не собирался умерщвлять желания, наоборот: хочешь — пивка попей, хошь — радио послушай, а то какая же это свобода — голодать, не радоваться стакану доброго вина, белому мясу омара, друзьям? Омар, кстати, Хаям тоже был не дурак, думаю, но насчёт друзей, между прочим, не очень-то ликовал. Как там у него?