Виктор Лихачев - Единственный крест

Лиза не находила себе места. Как понять других, если себя не поймешь? Почему защемило сердце, когда услышала о скором отъезде? Оттого, что была уверена: Сидорин здесь навсегда? Нет, она не думала об этом вовсе. Асинкрит появился в ее жизни, чтобы… Но ведь еще есть… был…. нет есть Миша, память о нем, об их неродившемся мальчике. Чужим не место в ее сердце. И когда Сидорин зашел к Толстиковой, то увидел строго одетую, сидящую в кресле очень серьезную женщину, сосредоточенно слушавшую магнитофон.

— Привет!

— Здравствуйте, Асинкрит. Я готова, сейчас пойдем. Но если вы не возражаете, подождем еще минутку.

— Кого?

— Я дослушаю песню.

Песня была хорошая во всех отношениях, только уж очень тоскливая. Певец разве что не плакал в микрофон:

— Что-нибудь случилось? Светлана Викторовна прочитала, что от всех болезней помогает стрихнин?

Лиза подняла на Сидорина свои огромные глаза и произнесла с укоризной и меланхолией:

— Нет, это Павел Кашин…

— А кто это?

— Певец. Послушайте, не кривляйтесь! Это наша с Мишей песня. Мы познакомились первого мая, на пикнике. Меня друзья пригласили. Мы жарили шашлыки, пели под гитару… И вдруг — пошел снег. А нам было весело. Миша тогда сказал мне: «А я отказывался идти. Прогноз погоды услышал по телевизору — и решил дома сидеть. И не встретился бы с вами…»

А певец продолжал рвать свое сердце:

Когда Павел Кашин умолк, Сидорин сел в кресло напротив и сказал:

— Я не кривляюсь. Всю ночь ждал, когда приду к вам, а у вас поминки…

— У меня…

— Постойте, дайте доскажу, а потом уйду.

— Уйдете? — растерялась Лиза. — Мы же договорились…

— Правильно. И я так думал. А вы мне концерт по заявкам устроили.

— Знаете что?!

— Сердитесь? Значит прав я, Елизавета Михайловна. Не вы ли мне Пушкина цитировали: «Душевных наших мук не стоит мир»? Истинная скорбь безмолвна. И ей не нужны зрители.

— Вы хотите сказать…

— Только одно: определитесь! Кашин, песня его, воспоминания — это ваша броня. Щит. Я же не хочу, чтобы вы забыли Михаила и не в ресторан вас зову. А такие воспоминания, кстати, если они искренние, без фальши — будут вам только радость приносить. Тихую, но радость. Вот, — поднялся с кресла Асинкрит, — я сказал все. Провожать не надо.

— Постойте. — Лиза заплакала. — А если… если это борьба? Внутри меня. Если днем я смеюсь, радуюсь жизни, строю планы, а вечером виню себя, за то, что предаю его. — Толстикова показала на большую фотографию в черной рамке, стоящую на столике. С нее смотрел мужчина лет тридцати пяти с волевым прищуром серых глаз.

Асинкрит вдруг улыбнулся.

— Ребенок вы совсем. Опору потеряли, и решили, что весь мир кувырком летит… Собирайтесь, пойдемте!

— Вы же… вы же, — Лиза пыталась вытереть обильно текущие слезы, — уйти хотели. Вот и уходили бы, правильный такой.

— Это я — правильный? Как же я вас брошу — с Кашиным на пару? Выть с тоски начнете, на нижних этажах потоп от слез устроите.

— Вы… вы так и не ответили на мой вопрос.

— Как бороться с собой? А надо ли? Ведь вы же прошли все ступеньки: вначале отчаянье было. Правда?

— Да.

— Одиночество, холод. Потом себя жалеть начали, плакали. И вдруг — окаменелость, даже злость…

— Откуда вы умный такой взялись?

— Думаете, я не видел, каким зверьком на меня смотрела «наша милая Алиса»? Написали же когда-то для всех нас: зорко лишь сердце. Вот я и стараюсь им смотреть. А вы — «умный»…

— Продолжайте, пожалуйста, — понемногу Лиза успокаивалась, — вы про «даже злость» сказали.

— А что продолжать? Дальше у человека два пути — языческий или православный.

— Языческий?

— Ну да! На костер — и вслед за мужем. Не живешь, значит, и не мучаешься.

— А православный? В монахини?

Сидорин зашелся от смеха:

— Ой, батюшки не могу. Вы посмотрите на себя — монахиня.

Лизе стало обидно:

— Чем я вас так рассмешила? Другие идут, а мне нельзя?

Асинкрит опять стал серьезным.

— Простите. Есть грех — смешлив. Про православный путь в самой мудрой книге сказано: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов». Понимаешь?