Этьен Херден - Долгое молчание

Оказывается, эта желтая умеет танцевать! В тот день люди ломали голову над тем, возможна ли вообще такая откровенная страсть между людьми с разным цветом кожи. «Он же мулат, ну, в общем, фактически белый, знаете ли, а она, гм, да, была ли она действительно желтокожей?» — слышали они приглушенные шепотки. Конечно, за спиной Ирэн была насыщенная богатая жизнь в салонах Индонезии и Европы, но йерсонендцы об этом даже не подозревали. Ни один из них не имел ни малейшего понятия о том, чем занимался Меерласт во время своих путешествий. Но в ту ночь они все получили возможность украдкой взглянуть на смелую изощренность образа жизни, о котором и помыслить не могли.

В Ордене Безмолвия монашки уложили новообретенную сестру на стол и убрали с лица лишившегося чувств ребенка растрепавшиеся волосы. Молча, ибо они привыкли без слов понимать друг друга, действуя сообща, они сняли с нее обувь и часы, серьги, которые Ирэн преподнесла ей в качестве прощального подарка. Расстегнули и нитку жемчуга, и все драгоценности отправились в черный бархатный чехол, готовый к отправке домой, во Дворец Пера.

Затем они расстегнули на ней платье, нижнюю юбку и бюстгальтер. Они смотрели, как груди девушки, одна совершенно очевидно больше другой, нелепо развалились к бокам, потом собрали ее одежду и сложили в сумку, чтобы потом отдать ее беднякам. Затем они принялись тщательно ее мыть, словно стремясь отскоблить от ее тела все, связанное со словами. В то время как над деревьями плыла музыка, и с праздника во Дворце Пера то и дело доносился смех, они с любопытством склонились над телом Любезной Эдит — над новым телом, над неофитом.

После всего йерсонендцы пересказывали эту историю раз за разом, словно стремясь пережить произошедшее заново. И, разумеется, добавляли что-то от себя. Конечно, были и упущения, и забывшиеся подробности, но картина становилась все насыщеннее, хоть и получила несколько разных вариантов — история о первом за долгие годы Берге, решившемся наложить лапу на хозяйство Писториуса.

Джонти Джек в пропотевшей футболке и шляпе, бросающий вызов всем любопытствующим взглядам города одной шириной своей грудной клетки, ступил на Дорогу Изгнания. Даже не будь они кровной семьей, он все равно остался бы родичем Немого Итальяшки: у них у обоих были сильные, хорошо развитые руки и жилистые предплечья. Джонти тоже обладал ящеричьей способностью угадывать положение солнца и направление ветра — качеством, присущим людям, как говорится, поработавшим со стихиями.

А рядом с ним, едва ли не вприпрыжку, чтобы не отстать, ежеминутно отбрасывая с лица волосы, с рюкзаком, подпрыгивающим за плечами, как маленькая обезьянка, шла Инджи Фридландер. Она выглядела больше удивленной, нежели заинтересованной, немного сбившейся с дыхания, сбитой с толку развитием событий и внезапной горячностью спутника, и осознавшей, что что-то должно произойти — наконец-то!

А следом, рыская вокруг и облаивая зевак, бежали напоминающие мотоциклы, сопровождающие процессию высокопоставленных гостей, Александр и Стелла, огромные доги из Дростди. Люди уступали псам дорогу, ища убежища на ступенях центрального магазина. Владелец магазина, щурясь от непривычно яркого света и вытирая о грязный фартук пахнущие железными деньгами руки, вышел на улицу и присоединился к зрителям.

Секретарша в приемной адвоката Писториуса едва взглянула на пришедших, готовясь произнести сакраментальное: «Вам назначено?». Но когда собаки положили на ее стол свои гигантские головы и уставились прямо на нее, а она увидела мисс Фридландер из Кейптауна, взмокшую и раскрасневшуюся от напряжения, она поняла, что ситуация необычная.

Да вдобавок, прости, Господи, слишком большой для крошечной приемной с такой хрупкой казенной мебелью, перед ней предстал Джонти Джек со своими волосатыми ручищами и немытым телом, совершенно неуместный здесь, в комнатушке, которая, казалось, вот-вот развалится от одного его запаха. Ноздри забил запах пота и псины, и секретарь в панике завопила:

— Сегодня он не так уж и занят! Сегодня он практически свободен!

К тому моменту адвокат Писториус Четвертый — отцовская фамилия Тербланш была лишь данью традиции — уже стоял в дверях своего кабинета в своем тесном костюме, со сдвинувшимся на сторону галстуком и чернильными пятнами на кармане рубашки. Он стоял, держа в руках раскрытую папку, и выглядел весьма растерянным.

— Эээ… — произнес он, — эээ…