Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Выросла в трущобе в Себу-Сити, какала в ведро и ела дерьмо, бегала босиком, а теперь жить не может без телевизора, и подайте ей еду в номер, и найдите ей пульт.

— Ты делать мне стыд перед чужие люди!

— Он свой, — сказал Бадди обо мне.

Мизинчик надула губы и присосалась к соломинке.

— Разрешите вас спросить. — Бадди вытянул шею, почти касаясь носом ее лица. — Какой день — лучший в вашей жизни?

— Не знать.

— Может быть, тот день, когда вы вышли замуж за мистера «Талончик на обед»? — Так он, над самим собой издеваясь, именовал себя.

— Не, — буркнула Мизинчик.

— Или когда ты была маленькой?

— Тогда я быть зверюшка.

Именно так я и представлял ее себе: на четвереньках, грязные коленки упираются в пол, глазки мигают, нос подергивается, принюхиваясь к запахам грязной хижины на склоне горы.

— Может, когда ты впервые приехала в Штаты?

Мизинчик обеими костлявыми ручками сжимала стакан и скалилась, ничего не говоря.

— Вот как начался лучший день в моей жизни, — продолжал Бадди. — Все шло кувырком, гости недовольны, служащие с ума сходили, водопроводчик не явился, постояльцы, того гляди, съедут. Все к черту.

— Про что он говорить?

— Заткнись. Это войдет в книгу.

— Какая книга?

— Заткнись.

Мизинчик снова впилась в соломинку. Она послушалась мужа, но страха в ней не было.

— Я уже привык к таким делам и даже не замечал, как я зол. Ты же меня знаешь — я ничего не воспринимаю всерьез. Я шут.

Он хотел скорчить забавную гримасу, но вышло что-то больное, опасное, почти безумное.

— В тот вечер я обнаружил недостачу в пятьсот баксов. Я был уверен, бармен присвоил их, но что я мог доказать? Тогда я был женат на Моми. Она не была счастлива.

Заслышав имя Моми, Мизинчик насторожилась. В такие моменты она особенно смахивала на зверька — заранее предчувствовала угрозу, знала, когда произойдет или будет сказано нечто неприятное, словно травоядное животное, ведомое инстинктом: легчайший запах, малейшая примесь чужеродных молекул в воздухе — и оно готово обратиться в бегство. Бадди толкнул жену обратно на стул у бара.

— Я стоял на авеню Калакауа возле остановки такси. Собирался в банк, сдать деньги, накопившиеся за день. Три тысячи долларов наличными и в дорожных чеках.

Он сделал паузу, наслаждаясь мгновением, кивнул мне: это все войдет в книгу.

— И тут подваливают ко мне два чувака. Один держит наготове такси, другой направляется прямиком ко мне. Оба ухмыляются. Я сразу просек, что к чему. Они решили грабануть меня и удрать на такси.

Выслушав столь зловещее вступление, Мизинчик вся подобралась, словно обезьянка на скале, прижала локти к бокам, подтянула к груди колени, даже шею вобрала в плечи. Сейчас будет нанесен сокрушительный удар.

— Им-то невдомек, какой скверный денек у меня выдался, — продолжал Бадди. — Тот, который ближе ко мне, говорит: «Давай сюда деньги», а второй уже дверцу такси открывает.

— И ты отдал? — не вытерпел я.

Оттягивая развязку, заставляя ловить каждое слово, Бадди бросил в рот пару кубиков льда, разгрыз, выплюнул осколки в стакан и улыбнулся, поддразнивая:

— Не знаю, что за бес в меня вселился. Я отступил на шаг, словно пытаясь бежать, он подался на меня, и тут я развернулся и со всего размаха вмазал ему в морду, почувствовал, как треснула челюсть, кость подалась под ударом. Ох и понравился мне этот треск. Кулак мой был точно каменный. Вся злость, какая накопилась, перешла в мою руку и прямиком в зубы этого малого.

Он покачал свой кулак, сжимая его так, будто полную горсть песку набрал.

— Самое прекрасное ощущение в жизни. До тех пор мне никому не доводилось так въехать. И дело не только в самом ощущении, но и в этом треске — будто корзина сломалась. Глаза у него закатились, колени подогнулись, и он хлопнулся наземь. Это было великолепно.

— Удачный удар, — сказала Мизинчик, непроизвольно вздрогнув — рассказ все-таки напугал ее.

— Может, и удачный. Главное, получилось. Я собирался стукнуть его еще раз, но он упал на спину и отключился. Голову себе разбил. — Бадди с удовольствием отпил из стакана. — Его дружок подбежал, помог ему подняться. Мой кулак превратился в смертельное оружие, я примеривался и дружку заехать, но они оба запрыгнули в такси.

Бадди с удовлетворением опрокинул в рот последний глоток.

— Это был величайший день в моей жизни. С ним ничто не сравнится. А ты думал, о чем я стану рассказывать — о сексе, о деньгах? Нет, вот что было лучше всего.