Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Нельзя загадывать на будущее, — говорил он. — Лайонберг сам напросился. Это бачи.

Так на местном наречии называется накликанная беда, проклятие, вызванное собственной неосторожностью.

Бадди теперь засыпал очень поздно, а порой и вовсе не ложился. Худшего постояльца в отеле «Гонолулу» не было из бара он уходил последним, в кафетерии ему никто не мог угодить, он шумел, все время чего-то требовал, а уж по части детских капризов ему и мадам Ма в подметки не годилась. Но он был тут хозяином, и я ничего не мог поделать.

Пьяницы вечно повторяют одно и то же — вот и Бадди произносил уже в третий или четвертый раз:

— Хочу танцевать.

Обычно по вечерам он накачивался так, что на ногах не стоял — какие уж тут танцы, — но я, подавляя зевоту, поддакивал. День был длинный, не хватало еще, чтобы Бадди пустился в воспоминания.

— Танцевать со Стеллой, — сказал он, поразмыслив.

Стелла умерла несколько лет назад. Я подумал, он собирается танцевать, сжимая в руке тот медальон в форме сердечка, где хранился прах Стеллы.

— Как думаешь, покойники нас видят? — спросил он.

Словно маленький ребенок, он нуждался в утешении перед сном, хотя для малыша час был поздноватый — четверть третьего по часам, висевшим в «Потерянном рае».

— Не знаю, видят ли. Может, им не нужно видеть, чтобы знать. Это на другом уровне.

Что я несу? Просто пытаюсь унять его тревогу. Бадди обдумал мои слова. Я знал: он вспоминает Стеллу. Пьяные слезы сверкали в его глазах.

Шепотом, припоминая, он заговорил:

— Как-то раз я вез Стеллу в город, и она попросила: «Остановись, купи мочи кранч», а я не захотел. Мы поспорили и проехали мимо. Я боялся опоздать.

Не понимая, к чему он клонит, я усердно кивал.

— Почему я не остановился? Мочи кранч , всего и делов-то, — склонившись над баром, он опустил на стойку стакан и вздохнул — печально, гнусаво. — А теперь она мертва.

В ту ночь, как часто бывало последнее время, он предавался сожалениям. На мой взгляд, никаких мемуаров из этого выйти не могло, но Бадди настаивал: я должен его выслушать и написать потрясающую историю его жизни.

Я сказал ему, словно напуганному, усталому ребенку:

— Думай о хорошем.

— Я могу рассказать тебе целый миллион всяких историй! — Но тут в бар вошла Мизинчик, и Бадди, помрачнев, сердито сказал: — Вон она, ветер мой попутный!

Сразу было видно: Мизинчик чем-то недовольна. Она скалилась, сжимая кулаки, лиловый тренировочный костюм обвис на худосочном тельце, острое личико, во впадинах которого всегда таились тени, ничего не скрывало — напротив, тени эти подчеркивали всякое настроение, в особенности плохое. Зачем она явилась в столь поздний час? Вынюхивала, не приударяет ли Бадди за какой-нибудь дамочкой?

— Не найти кликалку.

— Нажимай кнопки на телевизоре, — посоветовал Бадди, поворачиваясь к ней спиной.

— Тогда я вставать и вставать и вставать.

— Непреодолимая проблема, — фыркнул Бадди.

Она покосилась на слово «непреодолимая», будто на пролетевшую муху, дернулась, не понимая, что задело ее, и оскалилась еще сильнее. Милые бранятся…

— Найти мне кликалку.

— Я не стану писать тебе в задницу, даже если у тебя кишки загорятся, — предупредил Бадди.

Без четверти три. Вот-вот начнется очередной длинный день.

— Горничная потерять ее, — проворчала Пинки. — Дать мне диет-колу.

Трэн давно уже ушел домой. Это я должен был налить ей колу.

— Ничего ей не давай, пока не скажет «пожалуйста», — распорядился Бадди.

Я уже очень устал и нервничал, стакан ходуном ходил у меня в руке, кубики льда звенели. Мизинчик молча протянула руку.

— Не давай ей!

— Дать сейчас же!

В такие мгновения пронзительной ясности не приходилось напоминать себе, что мне уже стукнуло пятьдесят семь лет, что в прошлом я путешественник и писатель, даже некогда известный, а теперь живу на маленьком острове с туземкой-женой и маленькой дочкой, получаю жалованье, выраженное пятизначным (и не слишком большим) числом за то, что управляю довольно зачуханной гостиницей в Вайкики и, вероятно, являюсь единственным в мире управляющим отеля — членом Американской академии искусств и литературы, значок которой я так и не снял с кармашка гавайской рубахи.

И вот я стою в баре со стаканом диет-колы в руках между двумя ссорящимися супругами, и каждый норовит перетянуть меня на свою сторону. Без малого три часа утра.

Бадди занес руку для удара. Мизинчик пригнулась, пробормотав что-то вроде: «Охолони».