Пол Теру - Отель «Гонолулу»

Ежедневные отчеты, еженедельные отчеты, планы на месяц вперед, количество занятых номеров, количество освобождающихся номеров, заказы в номер, прибыль бара, убытки от разбитых или украденных вещей, доход, чистая прибыль — все это сбивало с толку и злило меня.

— Видишь? Это фланец, — по какому-то поводу сказал мне Кеола, и я чуть не ударил его по ухмыляющимся губам — он был уверен, что я не знаю термина.

Больше всего меня привлекали «вахтенные журналы», которые вели ночные дежурные. Я то и дело заглядывал в них. Могли бы, право, быть и поинтереснее:

1.22 Кавика слышать шум в кухонная кладовка.

1.40 Это мышь. Поймать мышеловка.

2.38 Пьяный человек отказываться уходить из бар «Потерянный рай» говорить: 2.39 «Вы не знать, кто я?!»

2.35 Объяснять Кавика он раньше быть городской советник.

2.38 Человека уводить из гостиница дежурный (Кавика). Бар и бассейн 2.39 свободны.

Я жаждал прочесть другую запись: «Голоса в лифте, голоса в стенах, голоса в пустых комнатах», но в журнале обнаруживались лишь упоминания о запахах, протечках, затоплениях, коротких замыканиях, проникновении посторонних, о разгулявшихся пьяницах и посетителях, которые, не расплатившись, удирали из-за обеденного стола. Обычно гостиницей заправляли служащие, изредка — гости, я — почти никогда.

После всех его грандиозных планов смотрите, чем все закончилось.

Я прекрасно знаю, кто он такой. Не хочу ставить его в неловкое положение, здороваясь с ним.

Такое случается с людьми, которые попадают сюда, — с мужчинами в особенности. Разоденутся по-молодому, прикидываются, будто два десятка лет с плеч сбросили. Жизнь идет мимо, а у них не остается ничего, кроме фантазий.

— Этот остров — еще не весь мир, — сказал я однажды Леону, моему единственному свидетелю.

— Верно, однако, быть может, это ваш мир.

— Мне страшно думать, будто вся моя жизнь — лишь эти солнечные дни в отеле «Гонолулу».

— Наступает в жизни пора, когда меньше пишешь и больше нуждаешься в солнце, — возразил он. — Каждый день драгоценен. Вы хорошо поняли совет Джеймса жить на полную катушку. Мне кажется, у вас ничего не пропадает зря.

Бадди Хамстра, «наш бедный слабый великий человек», как именовал его Леон, и забавлял его, и очаровывал. Мы говорили обо всем понемногу, о дневниках Эдмунда Уилсона, о Блумсбери, нарциссизме Генри Торо и о Генри Джеймсе. Я все еще терзался сомнениями, разумно ли было браться за работу управляющего, но у меня был Леон, мой друг, пришелец с той же далекой планеты.

Иногда с этой планеты доносились вести: письма читателей, которые передавали мне бывшие издатели: «Ходит слух, что вы не умерли, а просто перестали писать и живете в другой стране под чужим именем, как Б. Травен» [67] Б. Травен (Травен Торсван Кроув, 1890–1969) — один из многих псевдонимов, под которыми печатался скрывавшийся от публики писатель; родился в Чикаго в семье выходцев из Швеции, юность провел в Германии, в 1951 г. принял мексиканское гражданство. .

Одну посылку я не хотел открывать — она пришла от нью-йоркского редактора, а внутри лежала верстка романа. Прилагалось письмо с просьбой прочесть книгу и в случае, если она мне понравится, поделиться своими соображениями. Внизу под стандартными выражениями благодарности была приписка от руки и чересчур большой росчерк Джеки Онассис.

— Это от Джеки Кеннеди, — сказал я жене.

— Как же! — фыркнула она.

— Она просит меня прочесть эту книгу. Сделать ей одолжение, понимаешь?

— Джеки Кеннеди просит тебя об одолжении — что тут не понять?

— Так она пишет.

Милочка сделала знакомую мне гримасу: дескать, что-то с тобой неладно. Однако Леон не смеялся, он сказал мне:

— Это серьезный редактор. У нее очень хорошая репутация.

— Сперва голоса, теперь письма от знаменитостей, — вздыхала Милочка. — Ну-ну.

Я прочел книгу и факсом отправил положительный отзыв. В ответном послании миссис Онассис писала, что завидует моей жизни на Гавайях, и упоминала, что ее сын заедет в Гонолулу на пару недель по пути на Палау, остров в западной части Тихого океана, где собирается заняться подводным плаванием.

А голоса все не унимались. Для человека, не привыкшего к чтению, работа писателя — колдовство, ненадежное, сбивающее с пути; для жителя острова за пределами родных берегов все нереально, темно, страшно, каким бы ясным ни казался горизонт. Память о внешнем мире утрачена: чего я не вижу, то не имеет права существовать. Я остался наедине с голосами, но теперь бормотали не только мои голоса: молва утверждала, что я схожу с ума, пав жертвой островной лихорадки, — это не опасно, всего-навсего беспричинное, юродивое счастье. Но и это был всего-навсего слух.