Пол Теру - Отель «Гонолулу»

Тем не менее Лайонберга прямо-таки распирало от идей.

— Я купил беговую дорожку, — похвастался он.

— Это еще не значит, что вы куда-то продвинулись, — поддразнил его я.

Он не засмеялся, даже вроде бы и не расслышал моих слов. Человек, склонный произносить монологи, становится невосприимчив к юмору. Начав пить, Лайонберг съежился, стал меньше ростом, бледнее, болтливее и как-то убедительнее, чем в свой гурманский период. Лицом и осанкой он теперь напоминал маленькую землеройку. Он громко огласил ближайшие свои планы: круиз вдоль побережья Аляски, заказать за год вперед лучшие места на Концерте Тысячелетия Элтона Джона, приобрести таймшер в Сен-Барте, проехаться по стране в эксклюзивном электромобиле. Все эти замыслы подразумевали немалые расходы.

Однажды вечером миссис Банни Аркль, дама из высшего общества, заглянула к нам в отель в поисках Бадди.

— Замечательная женщина, — отозвался о ней Лайонберг. — Я знавал двоих ее мужей. Мне бы следовало жениться на ней, право, следовало.

Через Бадди эти слова дошли до миссис Банни Аркль, и она зачастила к нам вечерами, когда в баре появлялся Лайонберг. На губах ее играла оживленная манящая улыбка.

Лайонберг больше не обращал внимания на вдову, но мне втолковывал:

— Мы составим отличную парочку. Что с того, что у меня пропало всякое желание? Она тоже вышла из этой поры — впрочем, когда бабе за шестьдесят, она только о сексе и думает.

Наконец миссис Банни Аркль махнула на него рукой — дескать, всем Лайонберг хорош, только не разобрать, когда он трезв, когда пьян. Услышав это, Лайонберг только плечами пожал, а потом вдруг спросил меня, не надоедает ли мне каждый чертов день подряд делать одно и то же. Я сказал, что не стану отвечать на столь оскорбительный вопрос. Я и в самом деле был задет.

— Вы больше не слагаете свои стихи? — Он слышал, что я был писателем.

— Скорее, сам разлагаюсь.

— Не смейте так говорить! — прогневался председатель пьянки. Когда шутку приходится объяснять, ирония обращается против самого шутника, ведь в глубине души подозреваешь — никакая это не шутка.

— Хочу посмотреть Тадж-Махал. Пирамиды. Панамский канал. Драконью пагоду, — снова нес он свое, никого не слушая, ни на кого не глядя. — Большое кругосветное путешествие, посмотреть все зараз. Есть такие туры. Круиз по Южным морям. Ревущие сороковые.

Даже в отсутствие Лайонберга мы в отеле говорили о нем.

— Ты ведь бывал в Африке? — спрашивал меня Бадди.

— Я жил там.

— Лайонберг туда собирается.

Кеола сказал мне, что Лайонберг заказал ему отдельную оранжерею для орхидей, очень сложную, с тройным скатом на крыше, с опрыскивателями и автономным климат-контролем.

— Тут говорят про ваш домик для орхидей, — намекнул я Лайонбергу при очередной встрече.

Он не услышал меня. Уставившись в пустоту, поднося к губам стакан, он сказал:

— Слыхали, богатые японцы кончают с собой, зажав шелковый галстук от «Эрме» в дверце «Мерседеса». Задыхаются где-нибудь на обочине.

Я не сразу нашелся, что сказать. Теперь Лайонберг смотрел прямо на меня, словно ожидая моей реакции на столь нелепый способ самоубийства. Наконец, я пожал плечами и пробормотал:

— Очень печально.

Его постоянные визиты после прежних, редких и церемонных, казались и странными, и утомительными.

— Теперь медом занимается Кекуа, — к чему-то сказал он. В нем клокотала энергия, одержимость всевозможными планами граничила с гениальностью. Он вернется на материк, займется виноделием в долине Напа, вложит деньги в компьютеры, будет жить на яхте в Марина-дель-Рей, нет, на ранчо в Монтане.

Может, все это были пустые мечты, но на них расходовались вполне реальные деньги. Лайонберг так погрузился в свои замыслы, что не мог обдумывать их на ходу. Присаживаясь то за рабочий стол в кабинете, а то и за столик в баре «Потерянный рай», он названивал, заказывал доставку по почте: костюмы от Армани, обувь от Феррагамо, сверкающие побрякушки и безделушки из «Шарпер Имидж». Вдруг он увлекся изделиями из титана: «Этот металл переживет ядерную зиму. Из него делают реактивные истребители». Он приобрел титановые часы «Омега», титановые очки от солнца, титановые клюшки для гольфа, даже велосипед из титана.

— Им сноса не будет.

А мне-то какое дело?

Заметив, должно быть, тень недоумения на моем лице, Лайонберг тут же сказал:

— Хочу стать писателем. Что это за жизнь?

— Кошмарная жизнь, когда пишется. Когда не пишется, еще хуже.