Пол Теру - Отель «Гонолулу»

Я отвернулся, притворяясь, будто не моя жена произнесла эти слова.

— Небось сидела там с пакетом попкорна, мочи кранч и здоровенной кружкой шипучки? — поддразнил ее Калани.

Моя жена всегда вела себя в кино именно так.

— Ты бы взял полдюжины пива.

— Ты «Титаник» смотрел? — поддержала разговор Пуамана.

— Где я был, его не показывали, — ответил Калани.

Тут я впервые вмешался в разговор:

— Этот фильм демонстрировали по всему миру.

Пуамана сердито зыркнула на меня, Милочка нахмурилась.

— Ну, я знаю кое-какие местечки, где его не показывали, — возразил Калани. — И вообще, я слыхал — это отстой.

Повисло молчание, и так, в молчании, мы расселись за столиком в ресторане.

— Я Шейна, буду вас обслуживать. Принести вам коктейль, ребята? — Молодая, крепкого сложения девица с материка, с прямым, как у всех выходцев с материка, взглядом.

Мой отель вовсе не представлял собой образец гостеприимства, и опыт у меня был куцый, но все же наши служащие начинали разговор с «алоха», как того требовал Бадди, и никто не подумал бы подавать себя таким вот образом. Но, кажется, только я обратил на это внимание.

— Я того, типа, с десяток уже опрокинул, — откликнулся Калани.

Милочка заказала «Маргариту», Пуамана продолжала пересмеиваться с Калани, который потребовал водку-тоник. Я погрузился в изучение меню.

— Люблю смотреть, как люди едят, — разговорился Калани. — Как пищу пережевывают. И как они смеются — чем громче, тем лучше. Драка — тоже здорово. Особенно когда тетки дерутся. Фантастика. Те женщины, которые в грязи барахтались у Гасси Ламура на Нимице. Это местечко еще открыто?

Я терпеть не могу смотреть, как люди набивают себе рот едой, как они ржут, дерутся, эти открытые рты и ровные ряды зубов.

— Ну конечно, у Гасси открыто, — ответила Пуамана.

— Когда люди ссорятся, они на обезьян смахивают, — сказал я.

— Это мне и нравится, — отозвался Калани, пятерней расчесывая волосы.

И Пуамана расхохоталась снова, а вместе с ней и моя жена.

— Что вам подать? — спросила нас официантка по имени Шейна, ставя на стол напитки и многозначительно помахивая карандашом в воздухе.

— Я бы с удовольствием облизал твою ножку, отсюда и досюда, — вызвался Калани, обозначая «отсюда и досюда» своим склизким языком.

Я испугался, что она подаст жалобу — Дикштейн возложил бы всю ответственность на меня, — но, к моему изумлению, Шейна рассмеялась.

— Жуткий тип! — восхитилась она.

— Бадди то же самое о нем говорит, — подхватила Пуамана.

Калани так и не спрятал свой язык:

— Как говорит Бадди, «коль язык зеленый, значит, юноша влюбленный».

— Не обращайте на него внимания, — попросил я Шейну.

— Он забавный, — протянула Шейна.

— Я плохо на них влияю, — похвастался Калани. Кого хошь спроси.

Только меня эти слова не рассмешили.

Мы заказали ужин, Шейна ушла, а я, чтобы заполнить паузу, сообщил:

— Кажется, сегодня у Айна-Хаины видели водяной смерч. Мне постояльцы говорили.

— Да, это действительно интересно, — сказал Калани, и я не мог по его интонации понять, издевается он надо мной или говорит всерьез.

— Как называется водяной смерч по-гавайски?

Пуамана головой покачала:

— Слишком пьяна, не вспомню.

И снова повисло молчание, пока не принесли еду. Едва приступив, они сразу же заговорили, забормотали с полными ртами — болтали о фильмах, о еде, о смерти друзей, причем все их общие знакомые ухитрялись погибнуть нелепой и страшной смертью: кто сгорел в своей машине, кого нашли на тростниковом поле с перерезанным горлом, третий свалился с мотоцикла прямо перед мусоровозом.

— Его, типа, на миллион кусочков разорвало, — сообщила моя жена, жуя мясо. Мне помстилось, она жует один из этих самых кусочков.

Я уставился на нее.

— Хреново, — прокомментировал Калани. — Мы тоже не раз катались по той дороге, верно?

Теперь я уставился на него.

— Я порой такие шрамы на людях вижу — ты бы не поверил, — произнесла Пуамана.

Я вытаращился на свою тещу и подумал, что дело не в них, дело во мне. Они принадлежали к этой среде, они и были средой, а я — чужак. Познакомившись с Леоном Эделем, я заново ощутил, что нахожусь не на своем месте, но до сих пор не догадывался, какой я невежда в здешних делах.

Больше всего я тосковал по уединению. Не страшно, что я отрезан от своего прошлого, и меня даже радовало, что на Гавайях прошлое не имеет никакого значения. Но каким-то образом я оказался вовлечен в жизнь этих странных людей, казавшихся мне столь же примитивными, хищными, неприступными, как самые дикие из дикарей, и со временем я обнаружил, что у них есть свои невероятные и непостижимые предания. Я привязался к ним и тем самым обрел новое прошлое. Их история имела значение в моих глазах, я вынужден был изучать ее во всех подробностях, как бы мало они меня ни касались.