Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Куда?

— Как — куда? — Она искренне удивилась его наивности.

— В Кохала? — Он словно видел перед собой дом их мечты. Бекки повернулась к выходу. — Ты же сказала, нам надо поговорить! — напомнил он.

— Мы поговорили! — Она была уже у дверей.

— А как же наш брак? — в отчаянии попытался остановить ее Алекс.

— Не делай этого! — предупредила его Бекки. — Не пытайся шантажировать меня!

— Что было не так? — Слезы вновь потекли у него из глаз.

— Не важно, — отрезала она. — Я это уже проработала.

«Проработала» — это было еще одно из «его» словечек.

Бекки подала на развод и потребовала алименты. Кристин оставалась с ней: «девочке нужна стабильная семья». Они уже переселились в Кохала, и Алекс подозревал, что алименты уходят на выплату закладной, однако доказать ничего не мог. Он попытался подать иск, нанял адвоката, но Бекки подала встречный иск, заявив, что Алекс не оказывал ей внимания, подолгу отсутствовал, уезжал на материк, прибегал к словесным оскорблениям, кроме того, ей не нравилось его обращение с дочерью: он-де проводил с девочкой-подростком «гораздо больше времени, чем это естественно», и она наблюдала «неуместные поцелуи и прикосновения».

— Она состряпала довольно-таки мощное обвинение, — пожаловался мне Алекс.

На хорошего адвоката не хватало денег, поэтому Алекс попросту отказался от иска. Примерно в это время он переехал в отель «Гонолулу» и поведал мне свою историю. Он был очень подавлен. «Типа суицидной депрессии, но потом это прошло». Несколько месяцев спустя он узнал, что Бекки поймала Кристин на курении травки и выгнала ее из дома: «Любовь должна быть суровой». Кристин поселилась где-то в Нанакули с приятелем-самоанцем. Алекс очень сожалел об этом, но, по его словам, старался об этом не думать.

— Насчет Кристин мне было бы интересно узнать кое-что еще, — признался я, но Алекс отказался говорить об этом: сказал, что, когда он вспоминает обо всей этой истории и особенно о девочке, ему становится «вроде еще хуже».

Как-то раз в баре отеля за бутылкой отличного вина Ройс Лайонберг устремил на меня свой «детектор лжи» — взгляд профессионального юриста — и сказал:

— Я знаю, вы собираетесь писать обо мне.

Мы познакомились еще на заупокойной службе по жене Бадди Стелле, на «веселых похоронах». За исключением Леона Эделя, он был единственный известный мне на Гавайях человек, читавший мои книги. Лайонберг искренне изумился, узнав, что теперь я заведую отелем, и попытался захватить меня врасплох: дескать, я намерен использовать его в своих книгах. «Никогда!» — воскликнул я искренне, и он мне поверил.

Я не стал объяснять Ройсу, по какой именно причине не стану вставлять его в книгу. Такому человеку лгать бессмысленно. Ройс жил на северном берегу, если смотреть от дома Бадди — выше на холме, его особняк располагался на самом обрыве. Пару раз в месяц он наведывался в отель побаловать себя «Бадди-бургером» (Пи-Ви сдабривал рубленый бифштекс вермутом) и бутылкой «мерло». Великолепное чутье и умение угадать нужный момент позволили Ройсу рано выйти в отставку. Лайонберг никогда ни о чем не жалел. Он рассуждал так: «Люди приходят ко мне в дом, прикидывая: что этот человек может для меня сделать? Что удастся выжать из него?» Он говорил об этом с улыбкой, зная, что никому не удастся его перехитрить.

Мне от него ничего не требовалось, и потому мы стали друзьями. Писать о нем было невозможно, но причину этого я не хотел объяснять: Ройс бы, чего доброго, обиделся.

Я мог бы сказать ему, как уже говорил Милочке, когда речь зашла о Стивене Кинге, что для описания несчастий и страданий достаточно самого скромного талантишки, ибо страдание всякому человеку ближе, чем счастье. Большинство людей прошли через какие-то испытания, они могут разделить чужие мучения, дополнить своим воображением авторские недомолвки, но совершенное счастье нам незнакомо. Необходим гений, чтобы передать это состояние на бумаге, но и что толку? Из самой ясной и радостной прозы возникнет образ счастливчика, чье блаженство покажется незаслуженным. Слишком уж это будет похоже на парадные портреты самодовольных президентов компаний, от которых так и тянет блевать. Печальная история находит отзвук в родственных душах, но возьмитесь писать о радостях бытия, и читателю покажется, что его оставили с носом. Даже в жизни счастье без теней и полутонов производит отталкивающее впечатление. У Лайонберга почти не было близких друзей, помимо Бадди. Это был самый счастливый человек, какого я знал.